Как по сигналу, курсор на экране Наоми шевелится, открывая новое окно, она шерстит даркнет и открывает старые статьи о некой семье Пэрриш – благотворителей и меценатов с собственным хедж-фондом. Такой контраст заставляет придвинуться ближе к монитору, и я изучаю новое фото с более взрослой версией девочки; она, заснятая на каком-то мероприятии, выглядит как настоящая красавица, широко улыбаясь в камеру и стоя с парой других детей. Шеренга из взрослых, разодетых, как голливудские звезды, выстроилась в ряд позади девочек, и на какой-то миг мне в глаза бросается выражение лица того, кто кажется лидером. Я уже видел такие глаза – холодные и безжалостные, почти мертвые, в сочетании с расчетливой улыбкой они делают его лицо дьявольским и даже пугающим.

Курсор начинает дрожать на месте, и это мало похоже на системный сбой, скорее на легкий тремор руки, лежащей на тачпаде. Я не даю себе времени, потому что хочу убедиться, что не ошибся, встаю и выхожу из кабинета, без стука распахивая дверь во владения Наоми. Ее глаза расширяются за секунду до момента, когда она берет свое лицо под контроль, и я вижу, как дрожит ее правая рука и подпрыгивает горло. Наоми до смерти напугана, может быть, зла, но не от моего появления, тогда я делаю шаг вперед, чтобы на всякий случай исключить этот вариант. Ее плечи напрягаются, а рука почти совершает резкий щелчок, чтобы свернуть окно, но в остальном она почти спокойна. Сомнений нет, она не хочет, чтобы я видел экран, но почему?

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю ее.

Задаю себе тот же вопрос, проклиная импульсивный порыв, заставивший вломиться без стука.

– Это мой кабинет, – говорит она, выгнув аккуратную бровь.

Я приближаюсь, снова улавливая тень страха на ее изможденном лице.

– Уже поздно.

– Ты такой наблюдательный.

– Рабочий день окончен, отправляйся домой, Наоми. Мне нужны продуктивные сотрудники, а не подобие зомби.

– Мило, что ты заботишься о своих кадрах, но я не стреляю в людей и не занимаюсь ничем важным, так что недосып никак не повлияет на мою способность раскладывать пасьянсы. – Обида в ее голосе и безжизненный тусклый взгляд заставляют мое нутро сжаться. Я – причина, по которой она до сих пор не допущена к особым заданиям, и это неоднократно вызывало разногласия между мной и Уэйдом. Но если он слепо доверяет ей, считайте его полным идиотом, я все еще придерживаюсь позиции наблюдателя.

И да, возможно, я немного зациклился на ней.

Вместо того чтобы признать вину, я веду себя как засранец.

– Пока что ты только и делаешь, что споришь, как капризный ребенок, докажи, что достаточно взрослая для серьезной работы.

Вот оно – тот блеск, что вспыхивает в ее глазах в моменты наших перепалок, возвращается, и я облегченно выдыхаю, усиливая игру, нависая над ее столом.

«Давай же, Наоми, борись со мной», – мысленно прошу, глядя, как пульс чуть быстрее бьется у основания ее тонкой шеи, пока она делает медленные глубокие вдохи, чтобы выровнять его.

– Знаешь, думаю, ты прав, – удивляет она, в два щелчка выключая компьютер, и я почти удерживаю себя от того, чтобы встряхнуть ее. Это не похоже на Наоми ни капельки. Она не спорит, не язвит и, мать его, подчиняется, вставая и начиная собирать свои вещи. – Вот, я иду домой, смотри.

Я не могу оставить это так, мне нужно узнать, что в последнем фото заставило ее потерять часть себя в моменте и стать такой замкнутой. Не помогает и то, что найденные мною отчеты заставляют видеть Наоми совсем в другом свете, и я бы предпочел никогда не знать всего этого, но память не так-то просто стереть одним лишь усилием воли.

– У тебя появилась машина? – Я знаю ответ, но все равно спрашиваю.

– Ты же знаешь, что нет, а что? – почти безразлично отвечает она, останавливаясь у лифта.

– Я отвезу тебя домой. Уже поздно. – Нажимаю на кнопку, чтобы занять руки, пока жду хоть какой-нибудь комментарий, но все, что она делает, – молча ждет, а потом заходит в кабинку, прислоняясь спиной к холодному металлу. Она выглядит такой маленькой в отражении в зеркале по сравнению со мной, смотрит в пол и, кажется, находится вообще где угодно, только не здесь. Никогда не думал, что скажу это, но меня бесит эта ее сторона, я хочу вернуть ту выскочку и занозу обратно. – Забавно, – говорю, идя следом за ней по парковке.

– Что забавно?

– То, что ты не возражала целых пять минут.

Она даже не закатывает глаза, открывая дверь и забираясь в салон, а мне хочется хлопнуть дверью в знак протеста. Какого хрена вообще происходит?

Я знаю, что может вызвать ее реакцию, поэтому включаю радио на частоту, которая чаще всего ей не нравится, но она откидывается на сиденье, вслушиваясь в слова исполнителя, и это последняя капля в переполненной чаше моего терпения.

Выкручиваю руль, паркуясь на обочине, а потом разворачиваюсь так, чтобы видеть все ее лицо.

– Какого хрена, ты думаешь, что делаешь? – Возможно, я перегибаю палку, и она просто вымоталась, но даже тогда ее поведение все равно странно. Может, она заболела, а я зря набрасываюсь с расспросами, как последний идиот?

– Я ничего не делаю.

Вот уж хрен!

– Не играй со мной, Наоми. Ты не споришь, не обзываешь меня и вообще ведешь себя не как обычно, засиживаешься допоздна, чего ты добиваешься?