Я делаю один из тех вдохов, которые прожигают вас изнутри, и лишь затем опускаю голову.

Вижу название книги, оранжевые и желтоватые буквы, которые составляют образец женского платья. Видно только спину женщины, но её руки широко раскинуты, её светлые волосы струятся вниз по спине. «Падение».

Падение моей матери. Интересно, написала ли она это для меня. Я слишком много прошу? Объяснение для дочери... брошенной тобой фарфоровой кукле? Моя мать — самовлюбленный человек. Она написала для себя, чтобы почувствовать себя лучше из-за того, что бросила меня. Я открываю книгу, ищу её изображение внутри. Там его нет. Интересно, она всё ещё хороша? Носит ли до сих пор цветастые юбки и головные повязки? Она пишет под именем Сесили Кроу. Я ухмыляюсь. Её настоящее имя Сара Марш. Она ненавидела его нормальность.

Сесили Кроу живет везде.

Она не верит в собак или кошек.

Это её первый роман, и, вероятно, последний.

Я закрываю книгу и ставлю обратно туда, откуда её вынули. У меня нет желания читать снова, даже страницы по порядку. Я узнала свою мать беспорядочным образом. Я её фарфоровая кукла. Она немного оплакивала меня, хотя этого и недостаточно. Не могу винить её за бегство. Я убегала всю свою жизнь, может быть, это Испорченная Кровь. Или, может быть, она научила меня, а кто-то научил её. Не знаю. Мы не можем во всём винить своих родителей. Я думаю, теперь мне всё равно. Просто так оно и есть. Я выхожу из магазина. И оставляю её в покое.

Через три месяца после того, как вернулась домой, я еду в больницу, чтобы увидеть Айзека. Не знаю, хочет ли он меня видеть. Айзек не пытался связаться со мной с тех пор, как я вернулась. Больно признавать это, после всего эмоционального насилия, что мы пережили вместе, но, и я, в свою очередь, не пыталась связаться с ним. Интересно, рассказал ли он обо всём Дафни? Может быть, поэтому...

Не знаю, что сказать. Что чувствовать. Облегчение, потому что мы оба выжили? Мы будем говорить о том, что случилось? Я скучаю по нему. Иногда мне хочется, чтобы мы могли вернуться туда, и это просто бред. Чувствую, как будто у меня стокгольмский синдром, но не к человеку, а к дому в снегу.

Я тяну время, сижу в машине на стоянке около часа, теребя резиновый чехол на руле. Я позвонила туда чуть раньше, поэтому знаю, что он здесь. Не знаю, как буду чувствовать себя, когда увижу его. Я держала его, пока он умирал. Айзек держал меня. Мы пережили что-то вместе. Как подойти и пожать чью-то руку в реальном мире, когда вы были сплетены вместе в кошмаре?

Я распахиваю дверь машины, и она стукается о бок уже избитого минивэна.

— Прошу прощения, — бормочу я, прежде чем отойти.

Двери в больницу скользят в стороны, и я замираю, оглядывая всё вокруг. Ничего не изменилось. Здесь всё ещё слишком холодно, фонтан до сих пор распыляет кривой поток в воздух, который пахнет антисептиком. Медсёстры и врачи снуют и пересекаются, прижимают к груди дела пациентов или же те свободно свисают в их руках. Всё это осталось прежним, а я изменилась. Я разворачиваюсь лицом к стоянке. Хочу уйти, остаться в стороне от этого мира. Никто, кроме Айзека не знает, на что это было похоже. От этого я чувствую себя единственным человеком на планете. Из-за этого злюсь.

Мне нужно поговорить с ним. Он единственный. Вхожу. Вот я уже в лифте, медленно поднимаюсь на его этаж. Он, вероятно, делает обход, но я буду ждать в его кабинете. Мне нужно всего несколько минут. Несколько. Я быстро выхожу, как только двери лифта открываются. Офис Айзека находится всего в двух шагах за автоматом.

— Сенна?

Я оборачиваюсь. Дафни стоит в нескольких метрах от меня. На ней чёрная больничная форма и стетоскоп на шее. Она выглядит усталой и красивой.

— Привет, — говорю я.

Мы стоим и пару секунд смотрим друг на друга, затем я нарушаю молчание. Не ожидала увидеть её. Это было глупо. Беспечно. Я пришла сюда не для того чтобы ей было неудобно.

— Я пришла увидеться с...

— Я позову его, — говорит она быстро. Я удивлена. Наблюдаю, как женщина поворачивается на каблуках и бежит по коридору. Может быть, Айзек не рассказал ей всего.

Он не говорил с новостными станциями. Мой агент позвонила мне спустя несколько дней после того, как я вернулась, желая знать, буду ли я писать книгу с подробным описанием того, что случилось со мной, с нами. Если честно, не знаю, напишу ли я когда-нибудь ещё одну книгу. Но я никогда не расскажу о том, что произошло в том доме. Это всё только моё.

Когда я вижу Айзека, мне больно. Он выглядит великолепно. Не скелет человека, которого я поцеловала на прощание. Но вокруг его глаз появилось больше морщин. Надеюсь, что некоторые из них оставила ему я.

— Здравствуй, Сенна,— произносит он.

Мне хочется плакать и смеяться.

— Здравствуй.