Мы все погрузились в беседу, пока нам приносили закуски, и Леон смешил взрослых не реже, чем детей, своими безумными историями и откровенным бредом. Он старательно избегал упоминаний о том, чем зарабатывает на жизнь его семья, и я тоже не стала вдаваться в подробности бандитской жизни Данте и Райдера. Забавно, но у меня сложилось впечатление, что Мелинда уже все об этом знала и ей было абсолютно наплевать на это. Тем не менее, я собиралась проверить карманы Леона, прежде чем мы уйдем отсюда, потому что я ни за что на свете не рискнула бы, чтобы он украл у другого Небесного Советника после того, что случилось с Роари.

Как раз в тот момент, когда убирали наши закусочные тарелки, дверь распахнулась, и я завизжала от тревоги, когда в комнату вбежал Вампир, а пустой стул у камина взорвался пламенем.

Леон в мгновение ока оказался на ногах между мной и новоприбывшим, с его губ сорвалось предупреждающее рычание, и в тот же миг пламя охватило его кулаки.

— Все в порядке! — позвала Мелинда, тоже вскочив и обливая стул водой, чтобы потушить, позволяя мне лучше рассмотреть Вампира, чтобы я могла узнать его.

— Ох, — вздохнула я, когда мой взгляд упал на отца, а его — на меня.

— Марли, — укорила Мелинда, подойдя к брату и положив руку на его руку. — Что я говорила? Ты все еще не привык к тому, что к тебе вернулась твоя магия. Я думаю, это слишком много для тебя, я хотела привести Элис к тебе наедине после твоего сна. Помнишь?

Ее тон был твердым, но глаза были мягкими, и когда она провела рукой по его щеке, я почувствовала, как в моем нутре защемило, и это напомнило мне о моем родном брате. Она познала ту же потерю, что и я. Ее брат исчез, и она годами не знала, где он находится. Потом, когда она наконец получила ответ, она узнала, что все это время он жил в условиях, которые, возможно, были самыми худшими из всех мыслимых. Я просто надеялась, что он был настолько потерян от жажды и безумия, вызванных тем, что ему так долго отказывали в магии, что он даже не осознавал, что время проходит мимо него.

— Все в порядке, — сказала я, положив руку на плечо Леона и побуждая его расслабиться, пока он изгонял вызванное им пламя. — Эм, Марлоу, верно?

— Папа, — прорычал он, и я тяжело сглотнула.

— У меня, ах, никогда не было такого, — я пожала плечами, и его глаза наполнились болью, что заставило мое нутро скрутиться от вины. Теперь я знала, что это был не его выбор, но это все равно была правда, а я уже не была ребенком, которому нужен папа. Но я догадывалась, что все еще хочу… чего-то с ним. Если мы сможем это выяснить.

Мелинда вздохнула, сочувственно похлопав его по руке, пока я пыталась решить, как это слово будет звучать на моем языке. Я знала, что он не виноват в том, что я никогда не знала, как это слово будет звучать, но от этого мне не было легче просто широко раскрыть объятия и начать называть его папой.

— Может быть, мы могли бы попытаться наверстать упущенное за последние двадцать лет за обедом? — предложила я, почему-то снова чувствуя себя глупо неловко.

Я не была уверена, почему с ним все было так по-другому. Может быть, потому что Мелинда и ее семья, казалось, хотели знать только меня. С Марлоу я не могла отделаться от ощущения, что он хочет гораздо большего. Он хотел вернуть жизнь, которую у него украли. Это означало, что он хотел вернуть эти двадцать лет, дни рождения, Рождество и все, что было между ними. Но я не могла дать ему их. Во-первых, они принадлежали Гарету, и теперь, когда у меня даже не было его, предлагать воспоминания, которые я делила с ним, казалось гораздо более оскорбительным. А этот человек, каким бы он ни хотел быть для меня, был чужим.

— Расскажи мне, — прорычал Марлоу, заняв место напротив меня и глядя на меня не мигая.

Его кожа была бледной, без сомнения, из-за всех этих лет под землей, и я видела, что он был более чем немного не в себе от того, что пережил там, внизу. Но пока я пыталась придумать слова, которые он хотел услышать от меня, я увидела голод в его глазах, боль, и я просто знала, что должна попытаться.

— Хорошо, тогда с чего мне начать?

***

После трех часов, еще четырех блюд и гораздо большего количества смеха, чем я могла ожидать при такой тяжелой теме, Марлоу явно достиг конца того, на что был способен.

Он ел свою еду — в основном потому, что Мелинда постоянно напоминала ему об этом — и с восторженным вниманием слушал каждое мое слово. Он не выглядел способным строить длинные предложения, что, как объяснила Мелинда, было связано с перенесенной травмой, но я знала, что он понимает все, что я ему говорю.

Его глаза блестели от боли, когда я рассказывала о маме, а когда мне пришлось признаться в том, как она страдала от того, что он ее бросил, он действительно прослезился, что резануло меня по душе.

Он ненавидел, что так поступил с ней. С нами. Я видела это в его глазах и чувствовала по тому, как он сжимал мою руку через стол. Мое сердце болело за него и за меня, мою маму, Гарета. Как бы изменилась наша жизнь, если бы он был рядом и любил всех нас? В конце концов, я так и не смогла заставить себя сообщить ему новость о смерти Гарета, и хотя я пыталась убедить себя, что это потому, что я не хотела взваливать на него слишком много всего сразу, я знала, что отчасти это было потому, что я надеялась, что это неправда.