— Я понимаю это, куколка, — медленно сказал я. — Но… я просто не думаю, что смогу вынести, если ты окажешься так близко к опасности. Что, если что-то пойдет не так? Я буду в меньшинстве, у них есть оружие… если я умру, мне нужно знать, что ты далеко оттуда, что у них нет шансов поймать тебя снова, или…

Ее губы прижались к моим так нежно, что все, что я мог сделать, это замереть, запертый в невозможности этого прикосновения, в то время как тепло ее тела взывало ко мне на первобытном уровне.

Я застонал от голода, целуя ее в ответ, мои губы ласкали ее губы, поклоняясь им в нежном танце, и мне приходилось заставлять себя не сжимать челюсть, не убирать другую руку со спинки качающегося кресла.

Я боролся за то, чтобы быть нежным с ней, даже когда она углубила поцелуй, ее язык скользнул между моих губ и разрушил все мои защитные механизмы, когда я встретил ее поцелуй своим.

Я чертовски болел по этой девушки, мое сердце колотилось так быстро, что казалось, будто я испытываю прилив адреналина. Она скользнула по моим бедрам, придвигаясь ближе ко мне, пока не оказалась прижатой к толстой длине моего члена, и я зарычал от желания.

Уинтер задохнулась, на мгновение прервав поцелуй, и посмотрела в мои глаза, эти яркие зеленые глаза были видны даже в темноте. Она вновь сдвинулась на моих коленях, и с ее губ сорвался горловой стон, говоривший о том, что ей нравится это ощущение.

— Черт, — вздохнул я, пытаясь найти хоть дюйм самоконтроля, но я был уверен, что только что потерял его, и, когда она закрутила бедрами, прижимаясь к моему члену, я сорвался.

Я потянул ее за челюсть и притянул к себе для очередного поцелуя, впитывая ее вкус, когда я перестал сдерживаться и просунул свой язык в ее рот. Моя вторая рука легла на ее бедро, и я схватил ее за плед, вновь прижимая ее к себе, выгибая собственные бедра, так как от ощущения того, что она так прижимается ко мне, я практически задыхался.

Прошло так чертовски много времени с тех пор, как ко мне прикасался другой человек, что я чувствовал, что изголодался по этому. Как будто я нуждался в этом больше, чем когда-либо мог себе представить.

Мои ноги стояли на деревянном полу, но сиденье все еще раскачивалось под нами, подталкиваемое нашими извивающимися телами.

Ее холодные руки скользнули под мою рубашку, и она застонала мне в рот, исследуя равнины моей груди, лаская мои шрамы, когда находила их, и посылая дрожь удовольствия по мне.

Щетина на моей челюсти царапала ее мягкую кожу, а я вдыхал ее, пожирал ее, поглощал ее. И то, как она целовала меня, говорило о том, что она чувствует то же самое. Что она не может насытиться этим, что она нуждается в этом так же, как и я.

Когда она продолжила извиваться на моих коленях, я почувствовал, что моя сдержанность ломается, что мое желание к ней пересиливает все вполне разумные причины, по которым я должен был это прекратить. Но каждое движение ее бедер, прикосновение ее языка, вкус ее души заставляли меня забыть обо всем этом.

Я резко встал, обхватив ее задницу обеими руками, и потянул за собой.

— Ты должна сказать мне остановиться, если это зайдет слишком далеко, куколка, — прорычал я ей в рот, неся ее к двери. — Оттолкни меня, покачай головой, ударь меня, как бы ты ни хотела это сказать…

Она заставила меня замолчать, снова поцеловав меня, и я с силой распахнул дверь, занося ее в хижину.

Мое сердце болезненно билось о грудную клетку, и я захлопнул за нами дверь, прежде чем закружить ее и прижать к себе.

Я почти спросил, все ли с ней в порядке, но она крепко сжала ноги вокруг моей талии, притягивая меня ближе, снова покачивая бедрами, и застонала от ощущения моего члена между ее бедер, даже если нас разделяла одежда.

— Ты как гребаный сон, воплощенный в жизнь, — прорычал я, опуская рот к ее шее, покрывая поцелуями ее плоть и захлебываясь от вырвавшегося у нее вздоха удовольствия.

Она сбросила куртку с моих плеч, и мне удалось полностью стянуть ее, стащив с нее и плед.

Я скользнул рукой по ее телу, нащупал ее грудь под клетчатой рубашкой и зарычал, когда нашел ее сосок, напрягшийся под тканью.

Она застонала еще громче, когда я стал дразнить ее, изголодавшись по этим ощущениям, дрожа от прикосновений моей кожи к ее.

Я никогда не хотел девушку так, как хотел ее в этот момент. Мне никогда не хотелось удовлетворить и порадовать кого-то так, как это было с ней. В ее жизни было так много боли, так много тьмы, она заслуживала удовольствия. Бесчисленное наслаждение, целый гребаный океан, в котором можно купаться вечно.

Тайсон встал со своей кровати у стены и начал тихонько поскуливать, умоляя выйти, прижимаясь к моим ногам, а я изо всех сил старался его игнорировать.

Но большой ублюдок не сдавался, толкал меня сильнее и требовательно лаял.