Я оттолкнул ее руку, сел прямо, и в груди у меня защемило, и я возненавидел себя за то, что был так холоден с ней. Но как я мог это принять?

Я схватил ее за подбородок, толкнул ее голову вбок, убирая волосы за правое ухо. Там был знак в форме полумесяца, похожий на серебристую татуировку. Знак луны. Знак моей пары.

Я оттолкнул ее от себя и поднялся на ноги, страх когтями впивался в мои внутренности.

— Расскажешь кому-нибудь, и умрешь, — сказал я низким тоном, и ее губы сжались, когда она поднялась на ноги.

— Удачи с убийством, Итан. Ты теперь не можешь причинить мне вред, твои инстинкты этого не позволят.

— Я могу нанять кого-нибудь другого, — проворчал я, но даже когда я это сказал, мое сердце разбилось от одной только мысли. Мне нужно было защищать ее, обнимать, быть рядом с ней во всем. Бля, нет, нет, нет.

Она холодно рассмеялась.

— Убедись, что они сделают это быстро, потому что теперь ты тоже чувствуешь мою боль. Увидимся, пара, — она повернулась и превратилась в форму Волка, исчезая в деревьях, и оставляя меня с самым отчаянным желанием последовать за ней.

Глава 17

Розали

Дверь затряслась, и я задохнулась, глядя на груду мебели, которую мне удалось нагромоздить рядом, со страхом, когтями впивающимся в мои внутренности.

— В чем дело, малышка? — ворковал papà, оставляя попытки выломать дверь, приправляя слова сахаром. — Ты же не думаешь, что я все еще сержусь на тебя?

В комнате не было окон. Единственное разбилось в прошлый раз, когда я выпрыгнула через него и пролетела вниз три этажа, чтобы спастись.

Он все равно поймал меня достаточно легко. Я все еще чувствовала вкус награды, полученной за этот трюк, на распухшем языке. Никто здесь никогда не помогал мне и не исцелял меня, после окончания одного из его уроков. Единственным, кто предлагал мне исцеляющую магию, был сам papà, и то только в том случае, если мои травмы были достаточно серьезными или если мне чудом удавалось пройти одно из его испытаний.

— Если ты не откроешь дверь как хорошая девочка, мне придется засунуть тебя в нору, — пообещал он. — Просто выйди и покажи своему papà, что тебе жаль, и мы все забудем…

Я облизала потрескавшиеся губы, размышляя, была ли в его словах хоть доля правды или я была дурой, что надеялась на это.

— Последний шанс, пупсик, — голос papà упал на октаву, когда его самообладание начало ослабевать, и я рванула вперед, оттаскивая скрипучую кровать и сломанный комод от двери.

Я приоткрыла дверь, хныча, глядя в его глаза и не находя там ничего, кроме холодной, жесткой ярости.

— Думал, ты наконец проявишь твердость характера, уродец, — насмехался он. — Но, похоже, ты снова сплошное разочарование.

Я задохнулась, когда он бросился на меня, я попыталась увернуться, но он был слишком быстр, схватил в кулак мои волосы и почти оторвал меня от земли, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Не поцелуешь papà, уродец? — прорычал он.

Я снова заскулила, подавшись вперед, чтобы прижаться губами к грубой щетине, обрамлявшей его челюсть. От него несло дешевым виски и старыми сигарами, а его злобный взгляд говорил о том, что сегодня он употребил слишком много и того, и другого.

— Может, ночь в норе поможет тебе найти силу воли? — шипел он.

— Нет, papà! — вскрикнула я, пытаясь вырваться из его рук, но он только рассмеялся, таща меня за собой, используя мои волосы как поводок.

Он вытащил меня из дома, и мое сердце гулко забилось, когда я увидела яму, которую он вырыл в дальнем конце лужайки. Она была пять метров в глубину и два в ширину. Если он снова бросит меня туда, я не смогу выбраться, пока он не позовет на помощь кого-нибудь из его стаи, владеющего магией земли.

— Я исправлюсь! — плакала я, мои пальцы впивались в его запястье, пытаясь оттолкнуть его прочь.

Несколько его Волков расслаблялись во дворе, сидя вокруг костра, разведенного в стороне от ямы, потягивая пиво из бутылок и обкуриваясь травой. Их безжалостные глаза следили за нашим продвижением по лужайке. И я уже давно перестала надеяться на помощь от кого-либо из них. Большую часть времени они вели себя так, словно меня вообще не существовало. А если кто-то из них и обращал на меня внимание, то только в плохом смысле.

— Если тебе удастся стать лучше, то, возможно, тебе больше не придется сюда приходить, — пробормотал papà, как будто происходящее было для него не более чем мелким раздражением.

Мы добрались до грязной дыры в земле, которую он любил называть норой, и он перехватил мою руку другой рукой, готовясь бросить меня внутрь.

Страх пронесся сквозь меня, как нарастающая буря, и свирепое рычание вырвалось из моих губ.

Я набросилась на него с рычанием неповиновения, впилась зубами в его предплечье и прикусила так сильно, что почувствовала вкус крови.