— Так его зовут? Я думал, это Вилли Кокфист, — пошутил Киан, и вся футбольная команда рассмеялась вместе с ним, им так понравилось свое положение во внутреннем круге, что им даже в голову не пришло, что они были в одном шаге от того, чтобы самим стать Невыразимыми. Но я догадался, что никому не нравится думать о себе как о потенциально способных стать одним из отбросов школьного общества.

— Я могу закончить свой срок? — Спросил Ударник, жадно облизывая губы, когда эта маленькая мысль проскользнула в его голову и заставила учащенно биться пульс.

— Конечно, — небрежно ответил Сэйнт.

— Если, — добавил я, устремив взгляд на Ударника и ухмыльнувшись, когда он мгновенно опустил глаза, чтобы внимательно рассмотреть свои ботинки. — Ты сделаешь что-то, чтобы произвести на нас впечатление…

— Например, что? — Жадно спросил он, очевидно, нуждаясь в чем-то большем, чем зажигалка в руке и стол, полный растопочных материалов, чтобы сложить два и два.

И как бы мне ни хотелось самому предать стол Брауна огню, вы бы не смогли удержать такую власть, как наша, если бы пачкали собственные руки глупыми проделками. Браун знал, что мы придем сюда сегодня вечером со всей этой туалетной бумагой. Если мы подожжем его стол, у нас будет довольно большая головная боль со школьным советом для наших родителей. Нас бы не исключили за подобную выходку, но они, вероятно, попытались бы наказать нас другими нежелательными способами.

Гораздо лучше если за нас сделает это козел отпущения, чтобы нам не пришлось брать вину на себя. Кроме того, отец Ударника был большим человеком в нефтяной промышленности. Старые деньги. Его ни за что не исключат из-за этого, и я был готов поспорить, что он отсидел бы год в тюрьме, лишь бы избавиться от клейма Невыразимых. Остальные члены его группы смотрели на него широко раскрытыми глазами со смесью страха, ревности и даже ярости из-за несправедливости того, что ему предложили этот шанс, а им — нет. И, конечно, мы могли предложить это любому из них. Но некоторые из их преступлений были хуже других. И он был единственным, кто мог быть нам чем-то полезен, когда вернется в общество, снова присоединившись к футбольной команде. Черт возьми, через десять лет мы, вероятно, все сидели бы и смеялись на какой-нибудь гребаной шикарной вечеринке над тем, как мы дурачились в школе, и он смеялся бы вместе с нами, как будто из него почти год не делали нашу маленькую сучку. Но именно так устроен наш мир. И если он хотел пробиться обратно к внутреннему кругу, то это был его шанс. Если бы он этого не сделал, другого бы у него не было.

Ударник тяжело сглотнул, его взгляд метался между нами троими, как будто он мог обнаружить хоть каплю милосердия. Но, черт возьми, мы были чертовски снисходительны. Мы вряд ли когда-либо давали людям подобный шанс.

Он поднял руку и щелкнул зажигалкой, и все в дверях позади нас, казалось, затаили дыхание.

Я ухмыльнулся, поймав взгляд Сэйнта, а Ударник поднес зажигалку к члену из туалетной бумаги. Я включил свой телефон, чтобы записать это, желая запечатлеть этот горящий член на камеру, чтобы я мог вспоминать об этом и смеяться каждый раз, когда Браун выводит меня из себя.

Ударник шагнул вперед, его рука слегка дрожала, когда пламя лизнуло ближайший рулон туалетной бумаги, и смех сорвался с моих губ. Сэйнт обнял меня за плечи, ухмыляясь, когда огонь быстро разгорелся и начал распространяться, окрашивая рулоны туалетной бумаги в черный цвет и вызывая поваливший от них дым.

— Нет! — Взвизгнула Халявщица, врываясь между мной и Кианом, когда бросилась к столу. Сначала я подумал, что она хотела уберечь Ударника от неприятностей, выполняя наши приказы или что-то в этом роде, но она пронеслась прямо мимо него и вместо этого схватила с головки члена охапку туалетной бумаги, спасая ее от пламени, как будто это был новорожденный младенец.

— Похоже, кому-то отчаянно нужно подтереться, — пошутил Киан. — Может быть, нам стоит изменить твое имя на Занос прямо сейчас, а?

Халявщица не ответила, похоже, решив, что новое прозвище того стоило бы, если бы она могла просто удержать свой приз, когда мчалась к двери со своей добычей. Несколько футболистов последовали за ней, явно намереваясь завладеть ее добычей, и я фыркнул от смеха.

— Итак, началась великая война за туалетную бумагу, — пошутил я.

Ударник бросился обратно к нам, когда пламя взметнулось выше, выглядя одинаково испуганным и взволнованным, когда он выжидающе посмотрел на меня.

— Отличная работа, Тоби, — признал я.

— А теперь иди, поймай эту Невыразимую беглянку и преподай ей урок уважения к нам, — добавил Сэйнт.

Лицо Ударника вытянулось, когда Сэйнт натравил его на свою бывшую подругу, а остальные Невыразимые уставились на него, как на предателя. Футболисты все равно считали бы его ниже себя, по крайней мере, на какое-то время, так что все выглядело так, будто у него только что закончились друзья, даже если он выбрался из кучи дерьма. Жизнь — сука и все такое.