Но я не знал, что ей сказать. Худшая из моих истин непрошено слетела с моих губ, и на секунду я задумался, не сказать ли ей об этом. Выпаливать это, срывать пластырь и принимать тот факт, что она никогда больше не посмотрит на меня так, как я этого желал. Потому что разве все остальное между нами не было ложью, пока я скрывал это? Разве я, блядь, не должен просто выложить все начистоту, рассказать Сэйнту и Блейку тоже и позволить им самим выбирать, что им думать по этому поводу, даже если это оставит меня брошенным и одиноким? Но я не мог этого сделать. И, может быть, это делало меня гребаным трусом, но я был почти уверен, что, если Татум Риверс когда-нибудь посмотрит на меня так, как я смотрю на себя, я разорвусь на тысячу гребаных кусочков и никогда больше не обрету ни капли покоя за всю свою жалкую жизнь.

Я колебался так долго, что она закатила на меня глаза, встала, подняла с пола свой дневник и направилась к двери. Но я не мог отпустить ее, схватив ее свободную руку в свои объятия и глядя на нее снизу вверх, когда ее брови выжидающе приподнялись.

Нет, я не мог рассказать ей о худшем во мне, о моей семье или о Ройом Д'Элит. Но я мог обнажиться перед ней другим способом. Я мог бы позволить ей увидеть то, что видел я, когда смотрел на нее.

Я встал на ноги и приподнял матрас, доставая из-под него ближайший альбом для рисования и открывая его, листая рисунки татуировок, пока не нашел ее набросок. Вообще-то, это был чертовски идеальный набросок. С той ночи, когда мы инициировали Монро. Она была похожа на богиню, когда стояла перед священным камнем, ее тело было разрисовано отпечатками рук, а на голове красовалась корона, когда я преклонил колени у ее ног. На изображении, которое я нарисовал, свет камина осветлял ее черты и подчеркивал ее красоту, в то время как мое собственное лицо было скрыто тенью, поскольку я оставался под ней, где мне и было место.

У Татум перехватило дыхание, когда она уставилась на рисунок, на ее лице отразилось больше эмоций, чем я мог легко сосчитать, и я отвернулся от нее, прежде чем мне пришлось наблюдать за моментом, когда она точно поняла, что означал этот рисунок.

Я достал свою форму из шкафа и начал натягивать ее, пока она просто стояла и смотрела на него очень долго, медленно перелистывая новые страницы, видя больше ее изображений моими глазами, в то время как ее пальцы начали дрожать.

— Киан, — выдохнула она в конце концов, заставляя меня снова посмотреть на нее, когда я повязывал галстук на шею. Я держал подбородок высоко, но мои стены тоже были подняты. Прямо сейчас она заглядывала в мою чертову душу, а я слишком боялся ее мнения на этот счет, чтобы посмотреть правде в глаза. — Это…ты…

— Ты хотела знать правду, детка, — сказал я, натянуто улыбаясь ей и надевая блейзер. — Так вот оно что. Однажды ты сказала мне, что я твой. И теперь я тоже это говорю.

Ее губы приоткрылись от шока, и она явно не имела ни малейшего представления, что на это сказать.

— Я… ты мой? — Спросила она, и то, как она это произнесла, отличалось от прошлого раза, скорее это был вопрос, предложение.

— Весь твой, — согласился я, застегивая рубашку. — Чего бы это ни стоило. Так ты собираешься вычеркнуть ванну из своего маленького списка или как?

Ее взгляд снова упал на альбом для рисования в ее руке, и она кивнула, прежде чем снова закрыть его и открыть свой дневник на странице со списком в конце. Она использовала фломастер, которым я сделал ей фальшивую татуировку, чтобы вычеркнуть ее, и я ухмыльнулся ей, как самоуверенный мудак. Я даже не хотел, чтобы она говорила что-нибудь еще. Что бы, черт возьми, она ни придумала, это не уменьшит боль в моей груди.

— Киан, — начала она снова, оглядываясь на меня.

— Сэйнт выйдет из себя, если завтрак не будет готов в ближайшее время, — заметил я. — И не волнуйся, я не расскажу остальным о твоем маленьком плане мести. Не стесняйся делать все, что захочешь, из-за одежды Сэйнта. Хотя я не жалуюсь на его выбор трусиков для тебя.

— О, вот и он, — сказала она, закатывая на меня глаза. — На секунду я подумала, что ты забыл, как быть мудаком.

— Никогда, — заверил я ее, подмигнув и широкими шагами вышел из комнаты, чтобы она могла одеться. Мы не собирались вести глубокую и содержательную беседу из-за этих чертовых набросков. Она просила правды, а не гребаных заявлений. И, насколько я был обеспокоен, мой долг был выплачен.

Сэйнт спускался по лестнице, одетый в школьную форму, когда я добрался до основной комнаты, и я бросился на него с диким криком, когда он добрался до нижней ступеньки, и сбил его с ног со смехом замолотил по нему кулаками.

— Ты, ублюдок, это ты напортачил с моим будильником? — Он зарычал.

— Я знаю, что ты давно не трахался, брат, поэтому подумал, что тебе может понравиться шоу, — пошутил я, и он оскалил на меня зубы, как гребаное животное.

Он проклинал меня, пока мы катались по ковру, называя дурно воспитанным деревенщиной, в то время как я смеялся ему в лицо и дергал его за рубашку так сильно, что прорвал в ней дыру.

В отместку Сэйнт изо всех сил ударил меня кулаком в живот, и я позволил ему сбросить меня с себя с лающим смехом, когда он умчался обратно вверх по лестнице, чтобы надеть свежую форму, давая Татум время приготовить завтрак до его возвращения. Я неправильно застегнул свою рубашку, пока его не было, просто чтобы дать ему еще повод взбеситься, когда он вернется.