Я шлепнул ее еще четыре раза, пот выступил у меня на лбу, когда боль в ребрах усилилась до ожога от усилия, и, наконец, отшатнулся от нее, вцепившись в спинку стула, на котором она сидела, пока я не улучил момент, чтобы агония прошла.

— Сэйнт, — выдохнула Татум, выпрямляясь, натягивая джинсы обратно, и обнаружила, что я там, вероятно, выгляжу как разогретая смерть. — Тебе не следовало этого делать, если ты недостаточно силен, чтобы…

— Я более чем достаточно силен, чтобы отшлепать тебя, Татум, не говори мне, что это не так, или я буду вынужден доказывать это снова, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. Я бы не признался, что причина, по которой я говорил так тихо, заключалась в том, что более глубокий вдох вызвал бы появление световых пятен перед моим взором из-за боли.

— Тебе нужно успокоиться, — настаивала она, протягивая руку, чтобы обхватить мою щеку ладонью, и хотя я никогда бы в этом не признался, мне это понравилось. Мне нравилось, что ее безраздельное внимание было приковано ко мне. Это было единственное в этом невыносимом выздоровлении, что делало его терпимым. — Уже почти два, тебе нужно принять таблетки.

— Их нужно принять в два, а не почти в два, и я все еще не закончил тебя наказывать, — сказал я тихим голосом, даже когда позволил ей тащить меня к лестнице, которая вела в мою комнату.

Шагнув на нижнюю ступеньку, Татум застыла неподвижно, и благодаря увеличению ее роста она оказалась почти на одном уровне со мной. Это минутное изменение в соотношении сил между нами заставило меня еще сильнее захотеть наказать ее. Я хотел, чтобы она стояла на коленях у моих ног, а не смотрела мне в глаза.

— За что еще ты хочешь меня наказать? — выдохнула она, ее глаза мерцали смесью страха и того, что, я мог бы поклясться, было возбуждением.

Я придвинулся к ней ближе, так близко, что наши губы почти соприкасались, и меня окутал сладкий аромат ее кожи. Едва дыхание разделило нас, и мой предательский разум вспомнил о ее правилах, которые все еще висели на холодильнике, хотя, казалось, я был единственным, кто принимал их всерьез в эти дни. Но я знал их наизусть. И я знал, что она избавилась от правила, которое мешало мне сократить дистанцию между нами, попробовать на вкус ее губы и проверить, насколько далеко она готова погрузиться в мою нездоровую одержимость.

Потому что это было вредно для здоровья. Не для меня, но уж точно для нее. Если бы она хоть немного понимала, что я к ней чувствую, я не сомневался, что она с криком бросилась бы наутек. У ее преследователя не было ничего общего со мной. Я наблюдал за каждым ее движением, анализировал каждый комментарий. Мне хотелось содрать с нее кожу, скользнуть внутрь и почувствовать каждый дюйм того, что значит быть ею.

Вот почему я наблюдал за ней с другими и заставлял себя терпеть эту пытку. Хотя ревность разрывала меня на части, я жаждал дать ей то же удовольствие, которое она получала от них. Мне нужно было увидеть, как расширяются ее зрачки и учащается дыхание, мне нужно было изучить изгиб ее позвоночника и громкость ее стонов. Мне нужно было ощутить ее всю, в каждое мгновение, от низшего до высшего. Мне нужно было ощутить вкус ее горя и купаться в ее радости, страдать от ее боли и распадаться на части от ее удовольствия.

Если я когда-нибудь переступлю эту черту, проведенную между нами, я знал, что потеряю контроль. Я бы забрал у нее все человеческие эмоции, разум, тело и душу, и поглощал бы их все до единого, пока она не была бы поглощена мной. Так я был создан. Доминировать, контролировать, уничтожать. И я не хотел разрушать ее. Я хотел наблюдать, как она расцветает.

— Где недостающие рулоны туалетной бумаги? — Спросил я ее низким и опасным голосом, мое желание к ней разозлило меня, твердое давление моего члена в спортивных штанах усилилось при одной мысли о том, что она подчинится всему, что я захочу с ней сделать.

Татум резко втянула воздух, и я подождал, не солжет ли она мне. Да помогут ей Небеса, если она это сделала. Но испорченная, чудовищная часть меня надеялась на это, чтобы я мог наказать ее еще сильнее.

Война в ее глазах не заставила себя долго ждать, и когда этот вызов вспыхнул в ее взгляде, я почувствовал, что в равной степени взволнован и взбешен.

— Я отдала немного Миле, — сказала она сильным голосом. — И я также отдала немного Невыразимым, прежде чем поняла, что они такое, — теперь я явно сожалею об этом. Остальное я стащила в школьные туалеты.

Мои руки сжались в кулаки, сжимаясь и разжимаясь, пока я боролся с желанием выругаться к чертовой матери.

— Ты понимаешь концепцию власти, Татум? — Я спросил ее. — Человек, у которого власть, правит миром. Ты знаешь, почему я запасаюсь туалетной бумагой, как будто спрос на нее у меня такой же, как у слона с дерьмом?

— Чтобы ты мог сохранять контроль над этим, будучи единственным, кто раздает жизненно важные ресурсы? — предположила она с интонацией в голосе, которая предполагала, что я был мудаком из-за этих действий.