Я бы отдала все, что у меня есть, лишь бы еще раз пробежаться под луной. Не то чтобы у меня что-то было. Здесь, внизу, я была никем и ничем. Я была забыта и одинока. Я была всем тем, чем, по угрожающим словам моего papa, я должна была стать.

Я высунула руки из рукавов черной рубашки, которая была частью униформы изолятора и обхватила свою грудь, перетянутую мешковатым грубым материалом. Мои пальцы проследили изгибы моей татуировки, следуя за линиями шрамов, которые я спрятала под ней. Эту татуировку мне сделал человек, который должен был стать моим врагом. Он показал мне, что я могу принять боль своего прошлого и превратить ее в нечто прекрасное, сильное, неудержимое. Моя татуировка символизировала мою семью, мой элемент, мою неоспоримую силу и упорство. Но она также скрывала и мои слабости. Я замаскировала свои шрамы, потому что не могла вынести боль от воспоминаний, которые с ними связаны. Я могла использовать эту боль в своих интересах, но это не избавляло меня от боли. Иногда я чувствовала себя маленькой девочкой, которую били, ломали и заставляли подчиняться воле papa. Даже когда я думала, что сбежала от него и уехала жить к тетушке Бьянке, он снова, в последний раз, пришел за мной. И трудно было поверить, что я в полной безопасности от него, даже теперь, когда я знала, что он больше никогда не сможет прийти за мной. Тем более что он по-прежнему преследовал меня в моих снах.

На краткий миг, когда кончик моего пальца скользнул по шраму вдоль ребер, я словно почувствовала белую, ослепительную боль от того лезвия, врезавшегося в мою плоть. Солнечная сталь. Самое смертоносное оружие, известное фейри. Нанесенные им повреждения невозможно полностью залечить. Я почти чувствовала лианы, привязавшие меня к холодному металлическому столу, почти ощущала привкус старого алкоголя в дыхании моего papa. Почти слышала свои крики.

Я соскочила со своей неудобной койки в углу комнаты и бросилась на унитаз, задыхаясь и просовывая руки обратно в рукава рубашки. Но в моем пустом желудке не было ничего, что могло бы подняться. Я просто пыхтела, пока не упала на задницу, задыхаясь, и пока ужас и боль от этих воспоминаний наконец не утихли настолько, что я вновь смогла дышать.

Я почти снова почувствовала то же самое, эта крошечная клетка вернула все воспоминания, которые я хранила внутри себя, о тех временах, когда я была отдана на милость этого человека. Запертая в темноте и оставленная страдать из-за него. А теперь я страдала по воле другого.

Кейн мог ненавидеть меня за то, что я сделала, или за то, что, по его мнению, я сделала, и, хотя поначалу мысль об этом резала меня изнутри, я поняла, что это не имеет значения. Возможно, я делала некоторые вещи, не имея никаких мотивов, кроме желания обладать им, но я также использовала его. И до сих пор использовала бы, если бы у меня была хоть половина шанса. Он показал мне, кто он на самом деле, и я была не настолько глупа, чтобы снова усомниться в этом.

Поэтому на место ошибочных чувств, которые, как мне казалось, я могла испытывать к нему, я поставила два твердых факта, о которых могла заявить с правдивостью и ядом.

Я спасла ему жизнь.

Он оставил меня гнить.

И если я когда-нибудь выберусь из этого вонючего ада и хоть малейшая часть меня останется способной бороться, я направлю всю свою ненависть на него за то, что он сделал со мной.

Мейсон Кейн был ходячим мертвецом.

Он просто еще не знал об этом.

Глава 3

Кейн

Двенадцать должна была быть «с глаз долой, из сердца вон». Так почему же она, находясь вне поля моего зрения, так глубоко засела в моем ебаном сознании, что я не мог думать ни о чем другом? Как будто я приковал ее в своей гребаной голове, и она царапала стены, вырывая куски моего проклятого мозга. Сука.

Я ненавидел ее. Я ее терпеть не мог, твою мать. Но я также был помешан на ней. Нет, я был одержим ею. В этой девушке была какая-то магия, которая могла обойти наручники и пробраться в мою плоть. Она использовала меня. Манипулировала мной. Заставила меня думать, что я… она… мы…

— Блядь, — прохрипел я.

Я был в тренажерном зале охранников, доводя свое тело до предела: вены вздувались на руках, а пот лился по обнаженной груди. Как бы сильно я ни напрягался, ничто не помогало вытащить ее. Даже спустя столько времени.