— Да.

— Что ты планируешь с ней делать?

— Использую ее, как рычаг давления, — отвечаю я.

Отчасти это верно. Но у меня много других планов на Клэр, прежде чем я верну ее семье…

Мой отец, кажется, догадывается о чем-то подобном, потому что прищуривает свои бледно-голубые глаза, глядя на меня, его верхняя губа кривится в презрительной усмешке.

— Похищение было… импульсивным, — говорит он. — Это привлекло слишком много внимания со стороны копов.

— Они бы все равно искали меня, — говорю я. — Валенсия бросил бы меня в эту гребаную дыру только для того, чтобы позволить снова сбежать.

— Он разбил восемь наших игровых автоматов, — говорит отец. — Надо послать ее мизинец, напомнить ему следить за своими гребаными манерами.

Клэр прислоняется ко мне так близко, что я чувствую, как ее мягкие груди прижимаются к тыльной стороне моей руки, и даже чувствую трепет ее сердца, когда она смотрит на моего отца широко раскрытыми от ужаса глазами.

Мой собственный желудок совершает долгий, неприятный переворот при мысли о том, что я прижимаю запястье Клэр к столу, а один из людей моего отца замахивается тесаком на ее руку.

У Клэр красивые руки — кремового цвета, с полупрозрачными ногтями и длинными элегантными пальцами.

Никто, блять, ни за что их не тронет. И любую другую часть ее тела.

Она моя, я могу делать с ней все, что захочу.

Моя и ничья больше.

— У меня есть для нее лучшее применение, — коротко говорю я.

Отец молчит, выражение его лица осуждающее.

— Сегодня вечером в Яме будет бой, — говорит он. — Там будет Илья.

Илья — своего рода брокер. На самом деле, он сыграл важную роль в заключении союза между нами и кланом Магуайров.

Как ни странно, до него было чертовски трудно дозвониться с тех пор, как меня бросили в тюрьму.

Он может уклоняться от моих телефонных звонков, но не от моей руки на его горле.

— Отлично, — киваю я. — Я тоже.

С этими словами я сжимаю запястье Клэр и вытаскиваю ее из офиса.

Я чувствую ее облегчение, когда мы покидаем суровое присутствие моего отца и гнетущий мрак дома, заваленного произведениями искусства, коврами, скульптурами и мебелью. Гангстеры всегда переусердствуют с украшениями. Стремление превратить незаконное богатство в показные вещи слишком сильно. Вазы и картины — это атрибуты законной жизни, вернуть которые труднее, чем кучу наличных.

— Значит, ты не отрежешь мне мизинец, — тихо говорит она, как только мы выходим из дома.

— Нет.

Она делает паузу, затем спрашивает:

— Почему?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в ее большие темные глаза, которые смотрят на меня не с большим страхом… а с неподдельным любопытством. Эта чертова сумасшедшая маленькая психиатричка… не может перестать анализировать меня ни на секунду.

— Потому что не хочу, — грубо говорю я. Затем добавляю: — У меня есть гораздо более интересное применение для этих рук.

Заявление звучит грубо, как угроза.

Клэр не отшатывается. На самом деле, ее тихий выдох несет в себе нечто большее, чем облегчение — может быть, намек на предвкушение.

Она молчит, следуя за мной в машину. Затем спрашивает:

— Что случилось с твоим отцом?

— Застрелен соперниками, — говорю я.

— Когда? В Москве?

Я киваю.

Почти сразу же, как мой отец встал на ноги — фигурально выражаясь, конечно, — он начал брать меня с собой на работу.

— Он хотел, чтобы я был его глазами, ушами, ногами, — говорю я. — Он был параноиком. Думал, что среди его людей есть «крот».

Кто-то предупредил армян о том, где он будет в тот день, когда они проезжали мимо Даниловского рынка в своем «Кадиллаке» с открытым верхом, выпуская пули из двух пулеметов.

Физическая неспособность сводила его с ума.

Ему нужен был кто-то, кто выступал бы вместо него. И хотя я еще не достиг своей полной силы или роста, он знал, что скоро это произойдет.

— Сколько тебе было лет? — спрашивает Клэр.

— Двенадцать.

Она в ужасе отшатывается.

— Я уже был почти метр-восемьдесят, — говорю я, как будто мой разум вырос вместе с телом. Как будто внутри я все еще не был ребенком. — Он вложил мне в руку пистолет. Начал обучать своему бизнесу — сначала основам вымогательства. Затем он водил меня в публичные дома, притоны для наркотиков, на склады, где он ломал коленные чашечки людям, которые задолжали ему.

Клэр в шоке. Ее реакция пробуждает что-то внутри меня. Я слышу свой голос, срывающийся с моих губ без раздумий. Говорю ей то, что сам считал хорошим бизнесом, хорошим воспитанием.