Папа сидит во главе. Мама рядом с ним. Серва сидит с одной стороны, Данте и я — с другой. По крайней мере, мы рядом друг с другом.

Одна из горничных приносит суп.

Это гаспачо, на поверхности которого поблескивает оливковое масло. Данте настороженно смотрит на остывший суп.

Он берет свою ложку. Она выглядит комично маленькой в его огромной руке. Отец, мать и сестра уставились на него, как на животное в зоопарке. Я так злюсь на них, что мне хочется плакать. Я знаю, что они не это имеют в виду, но мне больно видеть их застывшие выражения лиц, под маской вежливости скрывается отвращение.

Данте тоже это чувствует. Он пытается быть спокойным. Старается относиться к ним с теплотой. Но это невозможно при ярком свете, напряженном взгляде, тишине, окутывающей стол. Каждый звон наших ложек усиливается в официальном обеденном зале.

Данте вежливо делает несколько глотков супа, прежде чем отложить ложку. Невозможно пытаться есть, когда на тебя смотрит так много людей.

— Тебе не нравится суп? — говорит мой отец с холодной вежливостью. — Я могу заказать что-нибудь еще с кухни. Что ты любишь есть?

Он говорит это так, как будто думает, что Данте живет на диете из пиццы и картофеля фри. Как будто нормальная человеческая еда выше понимания Данте.

— Суп превосходный, — рычит Данте. Он снова берет ложку и торопливо съедает пять или шесть ложек. Из-за спешки немного красного супа выплескивается на белоснежную скатерть. Данте краснеет и пытается промокнуть пятно салфеткой, делая только хуже.

— О, не беспокойся об этом, — говорит мама.

Она говорит это доброжелательно, но звучит снисходительно, словно Данте — немецкий дог, сидящий за столом, от которого нельзя было ожидать ничего лучшего.

Я не могу притронуться к еде. По-моему, суп ужасно пахнет, как будто в нем есть железные опилки. Я сдерживаю слезы.

— Итак, Данте, — говорит мой отец так же спокойно и размеренно, как всегда. — Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Моя семья владеет несколькими предприятиями, — отвечает Данте. К его чести, его голос такой же спокойный, как у папы, и он без труда встречается взглядом с моим отцом.

— Какого рода предприятия?

— Строительство. Недвижимость. Элитные рестораны.

— Действительно, — говорит мой отец. — А также несколько прачечных и стриптиз-клуб, не так ли?

Я вижу, как на челюсти Данте дергается мускул. Мой отец ясно дает понять, что он провел свое исследование семьи Галло.

— Да, — говорит Данте. — Верно.

— У твоей семьи долгая история в Чикаго, не так ли?

— Да.

— Этот дом на Мейер-авеню просто… очаровательный. Он принадлежит твоей семье, должно быть, лет сто.

— С 1902 года, — натянуто говорит Данте.

Отец кладет ложку и складывает свои тонкие, изящные руки на столе перед собой.

— Мне интересно, — говорит он, — почему ты думаешь, что я когда-либо позволю своей дочери связать себя с итальянской мафией?

За столом воцаряется ледяная тишина. Мы все, кажется, застыли на месте: моя мать застыла на стуле с широко раскрытыми глазами, Серва подносит ложку ко рту, но не делает ни глотка супа, я впиваюсь ногтями в ладонь с такой силой, что, возможно, идет кровь. Мой отец уставился на Данте, а Данте уставился прямо на него.

— У всех семей есть свои секреты, — говорит Данте, его резкий голос прямо противоположен культурному тону моего отца. — Вы, например, выросли в Аккре… Я сомневаюсь, что вам пришлось бы далеко ходить, чтобы найти родственника, который перерезал кому-то горло за несколько седи.

Отец не вздрагивает, но я вижу возмущение в его глазах. Я не знаю, осознает ли Данте, насколько точным было это утверждение. У моего отца было два дяди, которые работали на местного гангстера. Однажды они предложили его сестрам место горничных в богатой части города. Девочки собрали чемоданы, планируя вернуться домой на выходные. Но они так и не вернулись — мой отец больше никогда их не видел.

Рука папы дергается на столе. Я думаю, он собирается ответить, но Данте еще не закончил.

— Думаю, в Африке это нормально, — рычит Данте. — А что насчет того, как вы приехали в Лондон? Вот где настоящие деньги. Хедж-фонды, слияния и поглощения, крупные сделки с недвижимостью… Наряд умеет обращаться с деньгами. Очень хорошо. Но у нас нет ничего на международных финансистов… это преступление совершенно другого масштаба.

Отец издает цокающий звук, его верхняя губа приподнимается в усмешке.

— Я уверен, тебе бы хотелось, чтобы это было правдой, — говорит он. — Мои руки могут быть черными, но твои в крови. Эти руки никогда не прикоснутся к моей дочери. Не после сегодняшнего вечера.