— Без лекарств она впала в глубокую депрессию — перестала разговаривать со своей мамой, сестрой, друзьями. Тогда именно она не выходила из дома. Она начала говорить о том, что жизнь — это круизный лайнер, и независимо от того, находитесь ли вы на палубе, у бассейна или внизу, в котельной, разгребаете уголь, в конце концов круиз вам надоедает, и вы хотите сойти с него.… Я не знал, что делать. Иногда она снова казалась счастливой, даже маниакальной — она убирала весь дом и готовила столько еды, что хватило бы на целую армию. Но затем, час спустя, она рыдала на полу, потому что стейк подгорел или суфле упало… Я пытался уговорить ее пойти на терапию. Я сказал, что мы могли бы пойти вместе. Лайла ненавидела психотерапевтов, потому что ее родители заставляли ее ходить к психоаналитику, который пересказывал им все, что она говорила. Между нами все стало так плохо, я сказал, что она должна что-то сделать, или я ухожу — и тогда она сказала мне, что беременна.

Я слышу тихий вздох Реми. Она все еще обнимает меня, и я благодарен, что мне не нужно смотреть ей в лицо. Так мне легче высказать все это, пока я могу.

— Я хотел быть счастливым... но я был чертовски напуган. С каждым днем она становилась все более неуравновешенной — делала то, чего раньше никогда не делала. Она хотела, чтобы все окна в доме были открыты постоянно, даже когда шел дождь, потому что, по ее словам, она не могла жить без свежего воздуха… Она покрасила детскую в розовый цвет еще до того, как мы узнали, мальчик это или девочка, потому что, по ее словам, она знала, что у нее будет дочь, она чувствовала это...

Я снова пытаюсь сглотнуть, но в горле слишком сухо, мой кадык только дергается.

— Это была наша последняя ссора. Я сказал ей, что нам следует подождать с ремонтом, и она так расстроилась, кричала наверху лестницы, хватаясь за живот…Я испугался, что она может упасть. Испугался, что она может так расстроиться, что это каким-то образом навредит ребенку… После этого я позволил ей делать все, что она хотела. Мы перестали ссориться, но связь между нами только ухудшилась. Она пыталась скрыть от меня некоторые из своих самых странных поступков, а я пытался скрыть это от всех остальных. Я думал, что все будет хорошо, как только родится ребенок...

Я давлюсь собственным горьким смехом.

— Какую ложь я говорил себе. Когда родился Джеймс, все стало в тысячу раз хуже. Мать и сестра Лайлы навестили ее — она говорила со скоростью миля в минуту, полная энергии, как будто только что не родила. Она никому больше не позволяла держать ребенка на руках и продолжала расхаживать по комнате с Джеймсом. Ее мама отвела меня в сторону, попыталась поговорить со мной на кухне — я сказал, что с Лайлой все в порядке, просто она взволнована. После того, как они ушли, она потребовала сказать, о чем мы говорили. Я пытался объяснить, не втягивая никого в неприятности, но она была в ярости и после этого никого не пускала к себе. Она сказала, что они пытались забрать у нее Джеймса...

— Она была расстроена тем, что он мальчик? — спрашивает Реми.

— Я не уверен... Она была тихой после УЗИ, и она так и не перекрасила детскую, она оставила ее розовой... но она казалась счастливой, и она начала покупать одежду для мальчика...

Мои внутренности как кирпичи. Время — холодный черный колодец в моем сознании и неважно, в каком направлении я пытался плыть, я только продолжал тонуть…

— Она была зациклена на Джеймсе, она почти не выпускала его из виду… Она кормила его, пеленала, купала и меняла ему одежду, иногда по нескольку раз в день, разные наряды на завтрак, обед и ужин… Но иногда она стояла над его кроваткой и смотрела на него, пока он спал, и ее лицо становилось пустым… Я бы спросил, о чем она думала? И однажды она сказала... она сказала, что иногда, когда я стою наверху лестницы, я боюсь, что он соскользнет с перил... как будто мои руки просто разжимаются... и я знал, я, черт возьми, знал, Реми, что что-то не так.

Круглые голубые глаза Реми смотрят на меня снизу вверх, полные печали и сочувствия.

Сочувствия, которого я не заслуживаю.

Я кладу руки ей на плечи, как будто собираюсь оттолкнуть ее, но, похоже, у меня не получается. Я такой чертовски слабый.

— Мой сын прожил тридцать два дня, и каждый из этих дней я боялся за него. Я перестал ходить на работу, я перестал куда-либо ходить…Я просыпался снова и снова в течение дня и ночи, каждый раз, когда Лайла вставала, чтобы покормить его, я тоже выползал из постели и ждал за углом, прислушиваясь, иногда заглядывая внутрь... а она всегда просто сидела там, укачивала его, нянчилась с ним, заботилась о нем, как самая лучшая из возможных мам. Но я знал, я, черт возьми, знал, что он не в безопасности...

Руки Реми крепче обхватывают меня за талию. Она слегка дрожит, но не отпускает.

Я закрываю глаза и заставляю себя закончить.