— Я не причинил ему вреда, — повторяю я. — Я никому не причинил вреда, — я киваю головой в сторону шерифа и его поверженных помощников. — Кроме этих придурков там, сзади.

— Мне нужно задать тебе последний вопрос... — губы Реми дрожат.

Я не знаю, о чем она собирается спросить, но я полон решимости ответить честно, чего бы мне это ни стоило. Другого шанса на доверие между нами нет.

— Как умер твой сын?

Давление на мою грудь становится мгновенным и сокрушительным, а искушение солгать — это черный ветер, воющий в моих ушах. Я не хочу говорить эту правду — я даже не хочу вспоминать о ней.

Это правда, которой я боюсь больше всего, потому что чувство вины может убить меня. Это может разорвать меня на части.

Но держать это внутри убивает меня каждый день.

— Он утонул, — выдыхаю я. — В нашей ванне.

Реми выдыхает, и ее плечи опускаются. Все ее тело расслабляется, и вместо страха и гнева остается только печаль.

— Мне жаль, — говорит она.

Слезы текут по моим щекам, горячие и обжигающие.

— Не отдавай мне сочувствие… это была моя вина.

Слова причиняют такую боль, что я едва могу их произнести, но они правдивы, и я говорю серьезно — я заслуживаю этих страданий и многого другого.

Горькая чернота внутри меня — это ледяной шторм, который бушует повсюду, замораживая и разрезая мои внутренности — онемение, затем боль, затем еще большее онемение в бесконечном цикле.

Я готов погрузиться в это, готов раствориться в буре, как делал это много раз до этого... пока Реми не обнимает меня. Она обнимает меня и прижимает к себе, все ее тепло вливается в меня от ее рук, обвивающих мое тело, и ее головы на моей груди.

Сначала я просто стою там, все еще оцепенев и не веря своим глазам. Но чем дольше она держит меня, тем больше ее спокойствие и сила побеждают бушующую черноту внутри меня.

Наконец, мои руки тоже обхватывают ее, и тогда круговорот становится вдвое сильнее, ее тепло перетекает в меня, а мое — в нее, пока наши тела не расслабляются, и мы больше не цепляемся друг за друга, как выжившие, мы просто обнимаемся, глубоко дыша в одном ритме.

— Расскажи мне, что произошло на самом деле, — умоляет Реми.

И в самый первый раз я рассказываю все это.

🎶 Love Story — Sarah Cothran

— Я любил Лайлу, и она любила меня. Но мы были молоды и незрелы и постоянно совершали ошибки. Все это казалось таким напряженным и романтичным, когда мы водили за нос наших родителей, сбежали, когда ей было всего девятнадцать, а мне двадцать... но мы были детьми, гребаными глупыми детьми, принимавшими глупые детские решения. Мы всегда ссорились, но ссоры стали намного сильнее, когда мы стали жить в одном доме, постоянно находясь на орбите друг друга. Я ревновал, когда она уходила днем без меня; она ненавидела, что я продолжал работать по ночам, когда ни один из нас на самом деле не нуждался в деньгах. Она кричала и крушила вещи, а я становился холодным и критичным и запирался в своем кабинете или брал дополнительные смены, чтобы отсутствовать всю ночь напролет, а потом спать днем...

Я с трудом сглатываю, вспоминая этот цикл, как он повторялся снова и снова... Мы извинялись и мирились, а потом была неделя, а иногда и всего пара дней воссоединенного блаженства, пока что-то не запускало одного из нас, и в одно мгновение нас снова бросало в ураган, который никогда не утихал, но был прямо там, поджидая нас, уже бушуя сильнее, чем в прошлый раз.…

— Лайла всегда была... непостоянной. Ее необузданность и страсть — вот что привлекло меня в ней. Но как только мы стали жить вместе, я увидел ее уродливую сторону и начал понимать, как мало она контролировала эту часть себя. Однажды она разбила часы, принадлежавшие моему дедушке — самую сентиментальную вещь, которая у меня была… Это действительно причинило мне боль. Я не мог поверить, что она так поступила, зная, что это значило для меня. После этого она рыдала и просила у меня прощения, и я простил ее, как всегда прощал, но количество времени, которое другая Лайла контролировала, начало увеличиваться, и то, что она делала, становилось все хуже и хуже… Когда она была самой собой, она плакала и умоляла меня помочь ей, но та другая часть ее, которая находится внутри каждого из нас, этот иррациональный разум, был в огне. И, подобно пожару, это бушевало и распространялось, потому что она не могла это контролировать — она никогда не контролировала это. Потом она перестала принимать лекарства. И я понял, что все было даже близко не так плохо, как могло бы быть.

Я помню тот день, когда нашел ее пузырьки с таблетками в мусорном ведре. Она всегда прятала их от меня. Тогда я впервые прочитал этикетки и понял, что за коктейль она принимала все это время — стимуляторы, депрессанты, обезболивающие, успокоительные лекарства...