Было облегчением ненадолго уйти. Он отвёз Эрин в квартиру её матери, чтобы она могла принять душ и взять несколько предметов первой необходимости. Квартира маленькая, скромная. В комнате Эрин по-прежнему куча розовых вещей, напоминающих счастье и надежду девочки-подростка. Больше всего его поразила кухня. Его собственная кухня нелепо большая, с островком и винным холодильником. Эта же кухня едва вмещает два человека, стоящих бок о бок. Маленькая клинообразная столешница завалена почтой, ключами и ручками. Микроволновки нет. Будь то дорогой дом его семьи или холостяцкие жилища его армейских приятелей, там всегда была микроволновка. Здесь же просто не хватало места. Никаких ужинов с просмотром телевизора. Он представлял, как подростком Эрин готовит на плите что-то маленькое и недостаточное — суп или макароны. Не плохая жизнь, но это действует на него как брызги холодной воды в лицо.

В коридоре потолок увешан чем-то неизвестным, пожелтевшим и почерневшим. Унитаз в ванной наклонён под углом. Вся квартира разваливается в руины, но его мысли продолжают возвращаться к той кухне. В старой магнитной рамке — фотография маленькой Эрин с огромной улыбкой и без передних зубов. Он представлял её гордость за свой дом, за свою маму. Он представлял, как кто-то высмеивает её, находя эту слабость и используя для того, чтобы провернуть нож.

Теперь он лучше понимает, почему Эрин сомневалась в них как в паре, почему сомневалась в нём и в себе. «Она может осудить тебя», — сказала девушка о своей маме, но на самом деле имела в виду то, что сама осуждала его. Иронично, но его худший страх, его лицо для неё ничто. Даже не препятствие. Она переживала из-за своего статуса, из-за денег, а ему плевать. Он лучше отдал бы свои деньги, отдал бы их ей, чем позволил этому встать между ними. Препятствия, удерживающие её от него, теперь разрушались, ускальзывая под собственным весом, и уже разрушились.

После того, как ей выдался шанс принять душ и переодеться, они вернулись в больницу, где Эрин поспешила наверх, а он вниз, чтобы захватить ланч. Его шаги замедляются, когда он подходит к палате. «Нервничаешь из-за чего-то?» — насмехается он над собой. Кажется, не важно, насколько он взрослый, знакомство с родителями всегда будет неуверенным. И, он должен признать, это едва ли идеальные обстоятельства.

Кратко постучав в дверь, мужчина заходит внутрь. Мама Эрин, София, борется со своей подушкой, сидя на больничной кровати. Эрин нигде не видно. После мгновения замешательства он ставит еду и подходит помочь ей. Издав тихий успокаивающий звук, он поправляет подушку под ней и помогает женщине откинуться назад. Она успокаивается под его лёгким прикосновением, и он быстро отстраняется. Не достаточно быстро.

— Я тебя помню, — говорит София, не открывая глаз. Её волосы темнее, чем у Эрин, лицо более обветренное, но он видит сходство в форме её носа и губ.

— Мы виделись раньше. Я Блейк.

Сегодня утром Эрин настояла на том, чтобы представить его, но её мама была слишком сонной, чтобы что-то понять.

— Ты её парень. Тот, о котором она мне не рассказывала. Почему она не рассказывала?

Ох, у него есть множество догадок, ни одну из которых он не выскажет вслух.

— Мы не так уж долго встречаемся.

— Достаточно долго. Я видела, как ты смотрел на неё. Ты любишь её.

— Да, мадам.

— Не называй меня «мадам». Ты слишком взрослый для этого, а я не достаточно старая.

Он позволяет себе слегка улыбнуться.

— Извините.

Женщина приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на него.

— Что с тобой такое, что ты так плох? И не говори мне о своих шрамах. Я бы даже не узнала, если бы она не упомянула о тебе по телефону.

Блейк прочищает горло.

— Думаю, она переживала, что у вас будут проблемы с моим финансовым состоянием.

— Ты безработный?

Технически, был. Больше нет. Ни одно из этого не проблема.

— Моя семья богата.

Тишина. Затем:

— Понятно.

— Это ведь не будет проблемой?

— Надеюсь, ты не думаешь, что будешь разбрасываться кругом деньгами и получать то, что хочешь.

Единственно, чего он хочет, у него уже есть в виде её дочери. Двадцать баксов в очереди в кафетерии считаются разбрасыванием?

— Нет.

Он прикусывает язык, чтобы не сказать «мадам». Это не подходит её возрасту, просто знак уважения, которому натренировали его в армии.

— Или требовать что-то от Эрин...

— Конечно, нет, — ровно вклинивается он.

— Что же.

— Что же, — повторяет он, — я уверял её, что смогу завоевать вас своим шармом. Но так как у меня нет шарма, вместо этого нам придётся прийти к пониманию.

София делает паузу.

— Ты мне угрожаешь?

— Я никогда бы себе этого не позволил.

По крайней мере, частично, потому что ему нечем её запугивать. На самом деле, он хочет с ней поладить, он надеется на это. Но он не собирается позволять кому-то встать между ним и Эрин, даже женщине, которая её воспитала.

Выражение её лица слегка разозлённое. И весёлое. Он видел такую же улыбку у Эрин, и это значит, что он сорвался с крючка. Конечно, это ничего не доказывает. Эрин он нравится гораздо больше, чем этой женщине.

Ей удаётся выглядеть устрашающе со своего лежачего положения.

— Меня не касается, что на твоём банковском счету, но если ты причинишь ей боль, я тебя найду.