И я думаю, мне не понадобится «Тейзер», чтобы уложить мужчину на землю. Быстрый, сильный удар по яйцам справится с этой задачей с таким же успехом. И, Боже, ноги у меня крепкие. Каждый день, когда я танцую на сцене, мои бедра как гребаное оружие. Один удар — и мой отец оказался бы на земле. Я практически черная вдова — оставляю людей разбитыми и страдающими, куда бы я ни шла. В такие секунды я чувствую себя всесильной.

И затем он говорит то, что для меня равносильно краху.

— Я не позволю Байрону прикоснуться к тебе снова, — произносит мой отец. — Я не должен был позволять ему прикасаться к тебе вообще.

Это то, что я всегда хотела от него. Защиты. Заботы. Думаю, маленькая девочка никогда не перестает хотеть своего папу. Но мое желание — всего лишь иллюзия. Я знаю это, потому что секунду спустя позади него появляется Байрон.

Я ожидала, что он станет ужаснее в моем сознании, как будто мои страхи могут превратить его в монстра. Но он выглядит чуть более зловещим в этом костюме и с этой улыбкой, чем кот, добравшийся до сметаны.

— Ты нашел ее.

Рука моего отца напрягается. Он поворачивается наполовину, пойманный между нами.

— Байрон. Мне нужно время с моей дочерью. Потом мы с тобой поговорим.

Байрон надвигается на нас, и мы с отцом отступаем. На лице этого мужчины уверенность. Я предполагаю, что это имеет какое-то отношение к толпе мускулистых мужчин позади Байрона, вооруженных и холодных. Наемники.

— Время для разговоров истекло, — говорит Байрон. — Как и твоя польза. Хотя мне жаль, что твоя дочь застрелила тебя. Это грубо.

Я кричу и дергаю отца вниз, но Байрон быстрее. Его мишень — идеальна. Он проделывает дыру в голове моего отца, забрызгивая мои руки кровью.

Нужно искать во всем положительную сторону. Я рано это узнала. Она всегда есть. В данном случае она заключается в том, что Клара, определенно, убежала и теперь в безопасности. Если ранее я не была уверена, то теперь я знаю точно, что она ушла. Ее книг нет, и Мадонны тоже.

И я знаю, что она не у Байрона. Потому что он пытает меня, пытаясь найти ее.

Это такое облегчение, что я не знаю, где она.

Удар.

Я не могу быть уверена, что не сдала бы ее. Я люблю ее больше всего на свете. Больше, чем свою жизнь, правда, моя жизнь много не стоит. Я с радостью умру за нее, но дело в том, что смерть — это непросто. Не тогда, когда я лежу связанная в комнате мотеля. Я не могу наглотаться каких-то таблеток, которых у меня нет, или перерезать запястья, потому что они перетянуты веревкой. Я могу только терпеть каждый удар ремня Байрона. Я могу только выживать.

Снова удар. Опять. И опять.

Двое мужчин сидят за столом, где мы с Кларой ели вместе. У меня тревожное ощущение, что они ждут, когда Байрон закончит со мной. Что они ждут своей очереди.

— Где она? — спрашивает Байрон. Мне кажется, он знает, что у меня нет ответа. Думаю, ему все равно.

Я качаю головой.

Удар.

Мое тело дергается в оковах. Мои запястья и лодыжки привязаны, я лежу лицом вверх. Вся кровать сотрясается от удара. И боль… Боже, боль невыносима. Она ослепляет. Словно все огни на сцене, и все руки, что прикасались ко мне. Словно укус змеи, удар ее хвоста и жжение зубов, впившихся в мою плоть.

Но я должна вынести это. Смерть непроста. Я могу только выжить.

Удар.

Я испытываю к Кенди больше сочувствия, чем прежде. Если она пережила хоть малую толику этой боли, неудивительно, что она принимала наркотики. Я бы сделала все, чтобы почувствовать онемение.

— Пожалуйста, — хнычу я.

Я не хотела этого говорить. Не хотела просить. Он не заслуживает удовлетворения.

Байрон делает паузу. Он кладет ремень на кровать. Матрас скрипит, когда он наклоняется ко мне.

— Что это было? — говорит он, его голос обманчиво нежен.

Снаружи еще люди, караулят и ждут. Интересно, зачистили ли они весь мотель. Будет безопаснее, если убедиться, что свидетелей нет. С другой стороны, зачем беспокоиться? Никто ничего не увидит к моменту прибытия полиции. И даже если бы что-то осталось, и кто-то что-то увидел, друзья друзей Байрона прикрыли бы его.

— Я не знаю, где она, — шепчу я.

Он наклоняется ближе, его рот в нескольких дюймах от моего уха.

— Почему я должен тебе верить?

Я ощущаю металлический привкус на своем языке. Кровь?

— Потому что я говорю правду.

Он откидывается назад, улыбаясь.

— Я не тороплюсь, дорогая. Я долго ждал момента, когда мои руки снова окажутся на тебе, и я намереваюсь смаковать это. Ты будешь молить о смерти прежде, чем я покончу с тобой.

Чего он не понимает, так это того, что я уже молю о смерти. Я потеряла все.

Свою сестру. Я больше ее не увижу.

Удар.

И Кипа. Боже, он никогда и не был моим. Но надежда на него была такой милой.

Удар.