Я стою, опираясь на стол, прежде чем упасть. Мои ноги слабы, как у новорожденного олененка. Это Байрон толкает меня, мягким похлопыванием по заднице.

Отец не смотрит мне в глаза. Вместо этого он поправляет бумаги на столе.

Байрон сидит и одаривает меня вежливой улыбкой. Вы бы никогда не подумали, что мы занимались сексом минуту назад.

― Вернемся на вечеринку. Нам нужно обсудить одно дело, ― он замолкает, а потом добавляет: ― Наслаждайся, дорогая.

Мы не влюблены. Я ненавижу его. Думаю, что он тоже может меня ненавидеть за рождение в правильной семье. Просто с неправильным полом. Если бы я родилась мужчиной, то взяла бы бизнес в свои руки. Как и требуется в семье, мужчина должен вести и управлять. Хотя не только мое влагалище заставляет меня быть послушной. У меня нет такого сердца, чтобы вести за собой и убивать, как это делают они.

Как делает Байрон. Я боюсь его, но мы будем женаты через несколько месяцев.

Кип готовит мне кофе.

Их всех вещей, случившихся со мной за последний год, или за последние двадцать лет, эта — самая странная. Он не только заказывает для меня кофе, но, когда становится понятно, что я не сдвинусь с места, чтобы взять его, подтягивает маленький пакетик к себе. Меня никогда прежде не обслуживали, никогда не помогали люди, которым не заплатили за это. Никогда не помогал кто-то, кому не нужно было что-то взамен. Так что он задумал?

— Сливки? — спрашивает парень.

Киваю, и он отрывает крышечку маленькой упаковочки заменителя сливок, в котором не содержится молока. Мы ютимся в углу паршивого кафе. Все здесь грязное, включая меня. Только не он. Он исключительно чист в этом месте. Он — нечто другое. Нечто темное и серьезное, и торжественное. Его руки завораживают меня: такие большие и сильные, и при этом все равно осторожные. Он как камень, грубо отесанный и непроницаемый. А я — воздух, который почти сдувает прочь.

— Сахар?

Киваю уверенней на этот раз, быстрее, потому что хочу, чтобы он сделал это.

Он не разочаровывает. Широкие пальцы с квадратными подушечками разрывают обычный голубой пакетик. Он сыплет сахар в черную жидкость и помешивает. Дает мне кофе, когда все остальные мужчины только берут и берут.

У меня есть опыт с большими, сильными мужчинами. И острожными тоже. Я знаю, что они — наихудший тип. Но почему-то я не думаю, что Кип причинит мне боль. Может, это просто мысли о желаемом. Может, он — мираж. Я могла бы открыть глаза и оказаться посреди пустыни, умирая от жажды. Но вот где я была. Даже если он — иллюзия, это не может причинить больше боли, чем правда.

Обхватываю ладонями керамическую чашку, пытаясь впитать в себя тепло.

Словно замечая, словно заботясь, Кип спрашивает:

— Хочешь мой пиджак?

— Нет.

Каждый добрый поступок заставляет меня хотеть больше. И заставляет давить дальше.

Напряженное изумление поблескивает в его грубых чертах.

— Я ценю твое согласие прийти сюда.

— Ты не дал мне особого выбора.

— Нет, — проясняет он. — Нет, не дал. И, думаю, ты уже сыта мужчинами, которые давят на тебя.

Я ерзаю на пластиковом сидении. На меня давили в буквальном смысле этого слова. Знает ли он это? Возможно ли, что он знает, от чего я бегу — от кого я бегу? Но вероятней всего он имеет в виду мужчин в клубе.

— Я могу позаботиться о себе.

— Не сомневаюсь в этом. — Следует пауза, на протяжении которой он, кажется, колеблется, прежде, чем заговорить со мной. — Я наблюдал за тобой.

Как много ты знаешь?

— Это должен был быть комплимент?

Он наклоняется вперед, ставя локти на колени, пристально глядя на меня.

— Я не планирую причинить тебе боль. Я просто хочу узнать тебя.

В груди сжимается.

— Там, откуда я родом, это одно и то же.

Его глаза темнеют.

— Но ты можешь позаботиться о себе, — произносит он, и слова звучат с вызовом.

Его улыбка после больше похожа на оскал. Это или он, или вызов.

— Я ведь ушла, не так ли? А я никогда не возвращаюсь.

Он не впечатлен.

— Ты танцуешь в стрип-клубе и ходишь домой по самой худшей улице в Тэнглвуде. У тебя нет защиты. Нет ничего, чем бы ты могла защитить себя.

Я содрогаюсь.

— Вот так ты узнаешь кого-то? Оскорбляя их?

Тень сожаления затемняет его лицо.

— Нет. Я не придурок. Просто имел в виду, что, может, ты не все поняла. А я мог бы помочь.

— Мне никто не может помочь. — Никто не идет против семьи Моретти и остается живым после этого.

Поэтому я знаю, что однажды они меня найдут. И убьют. До тех пор, пока они не тронут Клару, я могу с этим жить. Этого достаточно. Так должно быть.

— Может быть, и нет, — произносит он, — но я должен признаться. Я на самом деле хочу помочь тебе. Но мне также нужна и твоя помощь.