Ещё на первом этаже был коридор в тёмно-зелёных тонах, с зеркалом, обувным комодом и крючками для верхней одежды. А также кухня со старой плитой, тёмного дерева гарнитуром и кухонным островом, с большим окном, выходящим на задний двор, и мойкой против него. Обедать полагалось за овальным деревянным столом. Обстановка была такой, что я чувствовала себя в декорациях девяностых годов. Эта трогательная классика прямо из фильмов «Бетховен» чертовски забавляла.

Целый день мы разбирали коробки, но не одолели и половины. После обеда мама закрылась у себя в кабинете. Обедали мы здешней пиццей – в порядке исключения. Мама считала, что пицца как еда – это в принципе плохая идея, но даже она в день переезда сдалась от усталости.

Пицца на вкус была пластиковой, с крахмальными грибами и несколькими тонюсенькими кружочками колбаски пепперони. Зато нам дали в подарок прохладную литровую колу, и я сразу с наслаждением выпила полстакана. Никогда так не уставала, как в тот день.

Новый дом – новые хлопоты. Вода в застоявшихся трубах шла рыжая и ржавая, пока не стекла до нормальной. Одна ванная комната на троих – тоже такое себе удобство. Хэлен привыкла торчать под душем часами, но тут вынуждена была пулей вылететь из душевой. Вдобавок завопила, что там, в сливе, видела мокриц.

До ночи я кое-как привела свою комнату в порядок. Всё, что успела выложить из коробок, распихала по местам. Остальные коробки затащила в шкаф и заперла с глаз долой.

Ночь пришла так быстро, что мы даже не успели осознать: она для нас первая на новом месте, в новом доме. Точнее, в доме, который принадлежал когда-то отцу, а до того – его родителям. Мы жили здесь недолго, в Скарборо, пока папа не получил повышение и не перевёз нас в Чикаго: тогда Хэлен была совсем маленькой. Она, наверно, и не помнит этот дом.

Постельное бельё пахло пылью. Подушки – затхлостью. Стены скрипели, вязы с улицы бросали длинные тени на пол. Я косилась в окно и не могла уснуть. Мне казалось, на меня кто-то смотрит. Дом говорил на все лады, и я готова была спорить – никто из нас толком не спал в ту ночь. А когда накатила усталость от перелёта и переезда, помноженная на многомесячные заботы о человеке, который был обречён умереть с самого начала, пришёл резкий, как чёрная яма, сон. Меня толкнули туда, и я растворилась в нём.

Чтобы стать во тьме – никем. И начать свой долгий путь к себе.

Он знал: в этом доме свет горит так поздно потому, что никто не спит, хотя в других домах окна уже черны. Но он был терпелив и дождался, когда и в этом всё погаснет. Он хорошо прятался в поздних сумерках, непроглядных и чернильных, какие бывают только в маленьких городах вроде этого. Да, он дождался, когда свет выключат и дом номер одиннадцать погрузится в такую же млеющую сонную тишину, как все остальные.

Если подтянуться на террасной балке и уцепиться за черепицу на низкой крыше над ступеньками, можно взобраться на узкий выступ, куда поместится только половина стопы. Затем, если ты достаточно ловок, можно пройти по нему и вскарабкаться на второй этаж.

Там, с западной стороны, есть окно с пыльными тёмными стёклами. Сколько ни заглядывал он в него до, там не было почти ничего интересного. Только старые фотографии, приклеенные цветным скотчем к лиловым обоям, и на них – девочка лет пяти или шести с каштановыми тёмными волосами, со смуглым личиком, с наивной широкой улыбкой. Там были ещё другие люди, но девочка казалась ему лучше всех.

Он иногда смотрел в это окно. В окно дома, который долгое время пустовал. Он всегда нравился ему, этот дом. Он мечтал поселиться в таком однажды. Думал, что никто сюда никогда не явится, но сегодня случилось что-то удивительное: девочка сошла с тех фотографий. Она очень даже выросла, но улыбка была, кажется, такой же славной, как в детстве. Вот только девочка превратилась в девушку.

Ему нужна была девушка, и эта была прекрасна.

Он легко прыгнул без разбега, вскарабкался по той самой балке на ту самую крышу. Затем прыгнул ещё – мимо выступа, сразу цепляясь за оконный карниз сильной рукой, подтянулся и заглянул в окно, где уже крепко спала она. Он увидел её сразу, пусть в комнате и было дьявольски темно. С этим не беда, его самого частенько звали дьяволом.

Он приложил козырьком ладонь к лицу и сгорбился, крепко держась рукой за ржавый откос. Прильнул к стеклу ещё ближе. А ну как она проснётся? Что тогда увидит?

Маску, зашившую ему рот, иначе тот, верно, отпал бы в немом вопле, как с картины Модильяни. Он задумался. Хотел бы показаться ей сейчас?

Нет. Пока слишком рано. До этого нужно ещё много всего сделать.

Он склонил голову чуть вбок, прищурился в прорезях глазниц. Никто не видел тень от тени в темноте оконного навеса. Это было самое желанное и самое безопасное место на земле. Девушку за окном звали Лесли, и она повернулась набок, скинув одеяло. Под ним показалось обнажённое бедро. Облегающая короткая майка, в которой она спала, облепила тело, как вторая кожа. Лучше, чем кожа.

Он посмотрел в небо, откинув назад голову и обнажив кадык над тугой горловиной чёрной футболки. Да. То, что она приехала, – знак.