Мы присели на стулья близ Адсилы. Только сейчас я заметила, насколько бледна и измучена она была. Но глаза… были всё ещё живые, яркие и молодые.

– Я виню тебя, Вик… – вдруг медленно произнесла она, и я почувствовала, как он буквально обмяк на стуле.

– Тихо-тихо-тихо, – зашептала я, обняв его за спину.

– …за то, что так и не успела повидать внуков.

Чёрт, вот же! Шутит ещё! Вик хрипло вздохнул.

– Могли бы постараться и обрадовать бабушку приятной новостью насчёт свадьбы или хотя бы чего-то такого, но нет… – ворчливо продолжила она, насмешливо мне подмигнув.

– Ба, – горько сказал Вик. – Ты хочешь, чтобы м-меня прямо здесь инфаркт п-прихватил?

– Бабушка хочет, чтобы ты, уходя отсюда, прихватил эту милую девушку и больше никогда не отпускал.

Я горько рассмеялась. Скривила лицо, стараясь не заплакать, и всё же сделала это. Смех сквозь слёзы, вот глупости.

Вик мягко погладил меня по волосам. Тепло прижал к груди, и я положила на неё щёку. Так было легче выстоять против того, что нас ожидало.

– Моё сердце уже радуется, – выдохнула Аделаида. Мы оба поняли, как слаба она была и как старалась порадовать нас в последнюю встречу. Тусклая улыбка осветила коричневое лицо, изрезанное глубокими морщинами. – Гораздо неспокойнее я уходила бы, зная, что ты один. Теперь мне легче, сынок; правда, легче.

Что ей сказать? Что слишком много трудностей и препятствий встретилось на нашем пути, потому мы расстались, хотя я искренно хотела быть с ним? Что я боюсь его, Виктора Крейна, Вакхтерона, человека, который сломил и исцелил меня? Но Вик легонько погладил меня по плечу и коснулся губами виска. А потом уверенно сказал:

– Конечно, ба. Т-тебе не о чем в-волноваться. Всё будет хорошо.

А в глазах у него – такая тоска, что удавиться охота, и я поняла одно: он не хотел расстраивать её.

Аделаида медленно моргнула и покивала; затем, оживившись, попросила:

– Лесли, послушай-ка, милая. Исполни мою просьбу. Дома у меня есть чехол с платьем, ты сразу узнаешь, что это оно – я его бережно хранила. Хочу, чтобы в нём меня похоронили.

Я немедленно выпрямилась, но Аделаида махнула рукой:

– Не в чехле; в платье, конечно. Прости, всё шучу… Ну чего ты обомлела, дорогая, в этом нет ничего особенного. Все старики готовятся к таким вещам заранее, особенно в моём возрасте. Если просить Вика, он обязательно всё сделает через одно… кхм… место.

– Ба. Ну чего ты.

– Именно женщина из нашей семьи должна проводить другую женщину в последний путь. Я ей доверяю, – категорично сказала Адсила. – Она моя девочка. Так-то, дорогуша, не тебя я тут с таким нетерпением ждала: доверить тебе мой внешний вид на похоронах – всё равно что сыграть в русскую рулетку. Я всё ещё хочу запомниться людям достойно ушедшей, а не в бог весть каком старушечьем наряде…

И вот я тоже прослезилась, прижав ладони к лицу. Вик крепко обнял меня, так, что не хватало воздуха, но хватило тепла. Было смешно и больно одновременно. Она так пеклась о том, как будет выглядеть после смерти, словно на танцы хотела отправиться, – но не в этом ли великая сила духа, когда находишь в себе смелость так буднично и спокойно рассуждать о собственной кончине?

– А вы думали, – проворчала она, – что можно на меня абы какую ветошь накинуть?! Ну нет, там мой лучший наряд! Адсила У-Ву-Ни Каллиген всегда выглядела блестяще. И своим привычкам изменять не намерена. А, ещё, Вик! Если какой остолоп принесёт на похороны розы, без смущения закидывай его ко мне в могилу: у него нет чувства вкуса, а таким людям на земле точно не место.

Мы рассмеялись. У меня вышло жалко, потому что я всхлипнула. Мы знали, что Аделаида делает всё, чтобы минута прощания была не такой горькой, но с каждым её словом Вик всё крепче сжимал мою руку в своей. И наконец не выдержал, сказал:

– Бабушка. Позволь м-мне кое-что отдать тебе.

– Отдать? – Аделаида растерянно замолчала. – Что, Шикоба?

– Ну… – Вик замялся и сунул руку за пазуху, достав оттуда небольшой свёрток, перевязанный лентой, а затем передал его в подрагивающие старческие руки. Руки, покрытые пигментными пятнами, с крючковатыми пальцами… не самые красивые руки, в общем. Но Вик смотрел на них с такой любовью, что я поняла одно: он не притворялся все те дни, когда был просто Виктором Крейном. Он не всегда мне лгал.

А может, и когда был Криком, не лгал тоже, а показал своё самое настоящее лицо.

И Аделаида с детским нетерпением развязала ленточку. Сняла бумагу. Бросила её прямо на пол. А когда что-то внутри красочно перелилось, остановилась и, охнув, прижала ладонь ко рту.

Она подняла на руке широкое ожерелье из бисера и кости, широкое, многоцветное, похожее больше на богатый воротник, сплетённый из разноцветных камней. Оно было украшено крапчатыми бежевыми перьями понизу. Белый длинный бисер разбавлял обилие цветов. И Вик с гордостью улыбнулся: