Они продвигались к широкому мосту через реку. Дорога заиндевела, покрылась ледяной корочкой, снег все шел, Хэл был странно молчалив. Конни, уронив затылок на подголовник удобного плимутовского кресла, где он душил, расчленял, убивал других женщин – таких же, как она, – устало сказала, любуясь Хэлом в тишине:

– В конечном счете мы с тобой не виноваты, что пережили все это и чувствуем такие вещи друг к другу. И в конечном счете, знаешь ли, ты тоже не виноват. Никто не виноват. Просто так случилось.

Он сглотнул. В уголках глаз вскипели слезы. Пальцы, которые он охотно сжал бы на ее нежной шее, стиснули руль. Хэл покачал головой и не обратил на нее блестящих глаз.

– Ты хочешь сделать это со мной, потому что должен и делал так всегда и со всеми, – тихо продолжила она. – Я понимаю. Хэл… я понимаю.

Она опустила руку ему на колено, ободряюще улыбнулась. Хэл заломил брови.

Он не видел ее год и мог бы клясться себе, что она нужна ему, – но теперь знал правду: такие, как он, никогда не меняются. И от правды этой ему стало тошно, как от самого себя.

– Мы ведь не едем в Канаду? – мягко спросила Конни. И Хэл промолчал.

Он хотел бы, чтобы она никогда не задавала этого вопроса, а дорога никогда не кончалась, но помнил о том мотеле, который ждал их впереди. Под курткой закаменели мускулы, точно у хищника, готового к броску. Конни устало спросила еще:

– Мне только нужно знать: это больно?

Он поджал губы и прикрыл глаза только на миг. Веки увлажнились слезами. Хэл снова открыл глаза и покачал головой. Оба знали, что их ждет. И он знал, когда ехал за ней, что это билет только в один конец.

Конни протянула руку и накрыла его щеку ладонью. Потрепав по ней и улыбнувшись, она вспомнила людей, которых хорошо знала, пока Хэл их не убил. И хотя она не любила их, а его – очень, были еще другие люди, которые тянулись за Хэлом кровавым следом. Однажды она проснется, и руки ее тоже будут по локти в крови. Однажды она проснется, и перед ней будет не Хэл, а Мистер Буги, которого она теперь знала в лицо, – и пока он не пришел снова, видеть больше не желала. А самое главное, что она понимала очень хорошо, – она обманывает сама себя, потому что допускает это «однажды», ведь Хэл приехал ее убить.

– Ты должен знать, – медленно сказала она, сглотнув горечь во рту. – Я люблю тебя. Я люблю тебя очень сильно.

Не сбавляя скорости, «Плимут» заехал на мост. Отсиго раскинулась справа и слева от них. Конни, сморгнув слезы, запустила руку в карман дубленки и нашла в кармане футляр. Она знала каждую складку на нем. Она тренировалась целый год. Она купила это в городе, накануне прошлого Хэллоуина…

Снег шуршал под колесами «Плимута», солнце затмили тяжелые серые тучи. У Хэла в этот миг странно сжалось сердце. Поглощенный тем, что сказала Конни, он не сразу заметил, что она скользнула рукой вбок.

Но даже если бы заметил, что в конечном счете это изменило бы? Перед тем как пуля вошла ему в живот, он подумал, что Конни все же чертовски хорошо стреляет: в такие мгновения, как это, время растягивается, точно жевательная резинка, и Хэл видел каждый блик полусвета на лобовом стекле, а повернувшись к Конни – ее бледное лицо, ее полные боли глаза.

«Умная девочка», – слабо подумал он, когда его живот взорвался яростным огнем. Пуля от маленького, компактного «Ругера Эл-Си-Пи» с такого ближнего расстояния прошила его бок навылет, и Хэл от импульса, поданного выстрелом, крутанул руль. «Плимут» подался вправо, пересек белую полосу вдоль дороги. Хэл вздохнул.

Счастлив он был или нет в тот миг, сказать точно не мог – но он не тронет Конни, и это знание его утешило.

Хэлу показалось, что между выстрелами прошла вечность, однако Конни стреляла без паузы, дважды – раз в бок, вторым попыталась убить наповал, но пуля прошила легкое: Конни было неудобно целиться. В голову она не хотела метить. Она бы и не смогла, это было слишком невыносимо… Слезы застилали ей глаза. Она знала, что за ним будут охотиться, если он убьет ее здесь, – это слишком очевидно, и знала, что Хэл и так погибнет, когда задушит ее. Останется только Мистер Буги.

Со вторым выстрелом Хэл ослаб. Он отпустил руль, «Плимут» занесло еще правее. Машина пробила ограждение так легко, точно нож режет масло, и слетела с моста на лед.

Конни выронила пистолет, когда мир вокруг нее перевернулся. Ее приложило головой об окно, из виска потекла кровь; железный «Плимут» вмазался в лед и перевернулся, опрокинувшись и пробив собою большую полынью. В этой круговерти Хэла вышвырнуло через лобовое стекло, которое он проломил своим немалым весом, и он остался лежать на льду, ощущая, как горит нога – она была сломана – и жизнь вытекает через кровь, идущую из груди и живота. Кровь впитывалась в лед, на котором он лежал, и расползалась большой багровой кляксой.

Такие кляксы ему показывал психотерапевт, когда Хэл посещал его в восемнадцать. Тогда врач настоятельно рекомендовал продолжить курс и начать медикаментозное лечение. У Хэла диагностировали тяжелую депрессию… врач долго ругался с его матерью… но мама сказала, что ее сын здоров, насколько может быть здоров мальчик его возраста.