Ткачиха была фэйкой: полноватой и светлокожей. Через плечо перевешивалась тугая коса черных волос. Одета женщина была в теплую красную кофту, коричневые штаны и сапоги на теплой подкладке. В такой одежде удобно работать. Нечто подобное было надето и на мне и скрыто под тяжелым синим плащом.

Хозяйка магазина прекратила работу, проворные пальцы замерли.

– Что желает госпожа? – спросила она, подняв голову от станка.

Она приветливо улыбалась, однако серые глаза смотрели отрешенно. Похоже, мысли ткачихи витали где-то далеко, и улыбка не могла скрыть тяжесть на душе.

– Меня заинтересовала шпалера с гербом Двора ночи, – сказала я. – Такую ткань я вижу впервые. Как она называется?

– Этот вопрос мне задают едва ли не каждый час, – сказала ткачиха.

Ее губы продолжали улыбаться, но глаза…

– Прошу прощения, что мой вопрос добавился к остальным, – пробормотала я, почувствовав неловкость.

К нам подошла Элайна. В одной руке сестра держала пушистое розовое покрывало, в другой – такое же, но пурпурного цвета.

– Не надо извиняться, – отмахнулась ткачиха. – Ткань и впрямь необычная. Как же тут без вопросов?

Женщина провела ладонью по деревянному корпусу станка.

– Я называю эту ткань Пустотой. Она поглощает свет. Краски на ней обесцвечиваются.

– Ты сама ее соткала? – спросила Элайна, глядя на шпалеру.

Ткачиха кивнула. Как мне показалось, с гордостью.

– Мой недавний опыт. Хотела проверить, можно ли соткать темноту. Не я первая пытаюсь это сделать. Интересно стало: сумею ли я опуститься глубже и дальше других ткачих?

Я сама побывала в пустоте. Ткань, созданная этой женщиной, очень напоминала увиденное мной.

– Зачем?

Серые глаза ткачихи вновь взглянули на меня.

– Мой муж не вернулся с войны.

Искренние, открытые слова. В моей душе они прогрохотали, как лавина. Мне было тяжело выдерживать ее взгляд, слушая продолжение рассказа.

– Я попыталась соткать Пустоту на следующий день после известия о его гибели.

Но ведь в Веларисе не существовало воинской повинности. Значит, муж ткачихи отправился добровольцем. Заметив мое недоумение, женщина тихо добавила:

– Он посчитал, что так будет правильно. Решил помочь сражающимся. Нашел единомышленников. Они примкнули к легиону Двора лета. Муж погиб в сражении за Адриату.

– Прими мои соболезнования, – прошептала я.

Элайна повторила мои слова.

– Я думала, мы с ним проживем еще тысячу лет, – сказала ткачиха, глядя на шпалеру. Ее руки медленно повернули колесо станка. – Мы были женаты триста лет, но боги не даровали нам детей.

Пальцы ткачихи вновь задвигались, красиво, безупречно.

– От него не осталось даже такой памяти. Его больше нет, а я живу. Из этого чувства и родилась Пустота.

Я не знала, что́ отвечать и надо ли… Ткачиха продолжала работать.

А ведь на ее месте могла оказаться и я. Риз мог погибнуть. Он почти погиб.

Удивительная ткань, рожденная и сотканная горем. Такое же горе лишь слегка задело меня, и я молила всех богов, чтобы те мгновения не повторились. Ткань пронизывала утрата, от которой невозможно когда-либо оправиться.

– Я уже говорила: меня постоянно спрашивают про Пустоту. Я надеюсь, что каждый рассказ будет приносить мне облегчение.

Невольно я примерила ее слова на себя… Я бы такого не выдержала.

– Зачем тогда продавать шпалеру? – участливо спросила Элайна.

– Не хочу, чтобы она оставалась здесь, – ответила ткачиха.

Челнок ее станка неутомимо двигался взад-вперед, живя своей жизнью.

Спокойствие ткачихи было обманчивым. Я ощущала глубочайшее, неутихающее горе, волны которого наполняли магазин. В числе магических дарований, полученных мной от разных дворов, был и дар проникновения в чужой разум. Таких фэйцев называли диматиями. Я могла бы в считаные секунды притушить эти волны, уменьшить душевную боль ткачихи. Я еще никому не помогала подобным образом…

Нет. Не могла я этого. И не хотела. Это было бы насилием, пусть и с добрыми намерениями.

Утрата, нескончаемое горе стали для ткачихи толчком для создания удивительной ткани. Источником творческой… нет, не радости. Я даже не знала, как назвать такое ощущение. Я не могла отнять у нее этот источник, даже если бы она сама меня попросила.

– А серебряная нить – как называется она? – спросила Элайна.

Ткачиха вновь остановила станок. В воздухе еще дрожали разноцветные нити.

– Я зову ее Надеждой, – ответила ткачиха, больше не пытаясь улыбаться.

У меня сдавило горло. Глаза жгло так, что я поспешила вернуться к удивительной шпалере.

– Нить я создала потом, когда научилась ткать Пустоту.

Я безотрывно смотрела на черную ткань. Казалось, я заглядываю на самое дно преисподней. Потом я перевела взгляд на переливчатую, живую серебряную нить. Она тянулась сквозь Пустоту, и та не могла поглотить ни ее света, ни красок.

То, что случилось с мужем ткачихи, могло случиться со мной. С Ризом. Мы стояли на краю.