Она взглянула на свой телефон, брошенный рядом с ней.

— Никто ничего не помнит. Ни Джунипер, ни Фьюри — даже моя мама. В прошлом году они помнили, но… я думаю, что это было только однажды.

— Ты могла бы их спросить.

— Я знаю, что они заняты. И… — она провела рукой по волосам. — Честно говоря, я думала, что они вспомнят. Я хотела, чтобы они вспомнили. Даже просто сообщение с какой-то ерундой вроде того, что я скучаю по ней или что-то в этом роде.

— А что там в коробке?

— Шоколадные круассаны, — хрипло сказала она. — Даника всегда хотела их на свой день рождения. Они были ее любимыми.

Хант перевел взгляд с коробки на нее, а затем на маячивший за рекой Костяной Квартал. Сколько круассанов она съела за эти недели? Возможно, отчасти потому, что они связывали ее с Даникой точно так же, как шрам на бедре. Когда он снова посмотрел на нее, ее губы сжались в тонкую дрожащую линию.

— Это отстой, — сказала она хриплым голосом. — Это отстой, что все просто… двигаются дальше и забывают. Они ждут, что я все забуду. Но я не могу, — она потерла грудь. — Я не могу этого забыть. И может быть, это чертовски странно, что я купила своей мертвой подруге кучу круассанов на день рождения. Но мир двигается дальше. Как будто ее никогда и не было.

Он смотрел на нее долгим взглядом. Затем сказал:

— Шахар была такой для меня. Я никогда не встречал никого похожего на нее. Мне кажется, я полюбил ее с того самого момента, как увидел во дворце, хотя она была так высоко надо мной, что с таким же успехом могла бы быть луной. Но она тоже меня заметила. И каким-то образом выбрала меня. Из всех них она выбрала меня. — Он покачал головой, слова со скрипом вырывались из него, когда они выползали из ящика, в котором он все это время их запирал. — Я бы сделал для нее все, что угодно. Я делал для нее все, что угодно. Все, что она просила. И когда все это перешло к Хель, когда мне сказали, что все кончено, я отказался в это верить. Как же она могла уйти? Это было все равно что сказать, что солнце ушло. Просто… если бы ее там не было, ничего бы не осталось. — Он провел рукой по волосам. — Это не будет утешением, но мне потребовалось около пятидесяти лет, прежде чем я действительно поверил в это. Что все кончено. И все же даже сейчас …

— Ты все еще так сильно ее любишь?

Он выдержал ее пристальный взгляд, не дрогнув.

— После смерти моей матери я практически впал в свое горе. Но Шахар-она меня из этого вытащила. Впервые я почувствовал себя живым. Осознавая себя, свой потенциал. Я всегда буду любить ее, хотя бы за это.

Она посмотрела на реку.

— Я никогда этого не понимала, — пробормотала она. — Что мы с тобой-зеркала.

Да и сам он тоже не знал. Но тут до него донесся голос:

— Ты выглядишь так, как я чувствую себя каждый день, — прошептала она, когда приводила его в порядок после последнего задания Мики.

— А разве это плохо?

Легкая улыбка тронула уголок ее рта.

— Нет. Нет, это не так.

— Никаких проблем с тем, что Умбра Мортис — твой эмоциональный близнец?

Но ее лицо снова стало серьезным.

— Так они тебя называют, но это не то, кто ты есть.

— А кто я такой?

— Заноза в моей заднице. — Ее улыбка была ярче заходящего солнца на реке. Он рассмеялся, но она добавила: — Ты мой друг. Который смотрит со мной дрянной телевизор и мирится с моим дерьмом. Ты тот человек, с которым мне не нужно объясняться — особенно когда это имеет значение. Ты видишь то, что я есть, и не убегаешь от этого.

Он улыбнулся ей, позволяя передать все, что вспыхнуло в нем при этих словах.

— Мне это нравится.

Краска залила ее щеки, но она выдохнула, когда повернулась к коробке.

— Ну, Даника, — сказала она. — С днем рождения.

Она сняла ленту и откинула крышку.

Ее улыбка померкла. Она захлопнула крышку, прежде чем Хант успел увидеть, что там внутри.

— Что же это такое?

Она покачала головой, собираясь схватить коробку, но Хант схватил ее первым, положил на колени и открыл крышку.

Внутри лежало полдюжины круассанов, аккуратно сложенных в стопку. А на самом верхнем, искусно написанном шоколадным дождем, было одно слово: мусор.

Это было не то ненавистное слово, которое пронзило его насквозь. Нет, все дело было в том, как дрожали руки Брайс, как покраснело ее лицо, а губы превратились в тонкую линию.

— Просто выбрось его, — прошептала она.

Ни намека на верный вызов и гнев. Просто измученная, униженная боль.

Его голова затихла. Ужасно, ужасно.

— Просто выбрось его, Хант, — снова прошептала она. В ее глазах блестели слезы.

Поэтому Хант взял коробку и встал.