– Ты уверена, что хочешь ее сделать?

Поворачиваю голову и смотрю на брата, сидящего рядом на пластиковом стуле. Руки его нервно сжимают колени, взгляд блуждает по комнате, скользит поочередно по развешанным на стенах картинам.

– Бойд, – обращаюсь к нему я и сжимаю губы от напряжения. Слегка касаюсь бедра, когда он переводит взгляд на меня. – Твое состояние передается всем вокруг, поэтому я хочу, чтобы ты успокоился.

Он издает глухой стон, хватает себя за волосы и тянет.

– Да, ты права, но татуировка – это навсегда, понимаешь?

Смотрю на него в упор и вскидываю бровь.

– Правда? А я думала, ты не умеешь мыться.

Он закатывает глаза, поднимается с места и начинает ходить взад-вперед передо мной. Я знаю, он нервничает, скорее всего в связи с тем, что запланировано на вечер, поэтому я утыкаюсь в телефон, решив ни на что не обращать внимания.

В последнее время на сеансах терапии я много времени посвящаю умению не вовлекаться в чувства и мысли других людей. Разумеется, перепрограммировать мозг не так просто, но благодаря работе, которую проделали мы с Бойдом, удалось заложить фундамент наших новых с ним отношений.

Конечно, они не идеальны, после нападения в прошлом году в Лунар-Коуве едва не прервались, когда обеспокоенность Бойда вновь заставила его усилить контроль за мной.

К сожалению, тем вечером Мелли не умерла, но уже в больнице ей было предъявлено обвинение в дюжине различных преступлений. Благодаря стараниям адвоката ее признали невменяемой и отправили в психиатрическую клинику где-то на другом конце страны.

Так что в ближайшее время она никому не причинит вреда. Только Бойда трудно убедить, что на меня больше никто не нападет, пока он будет спать в соседнем доме.

Я вернулась в Кингс-Трейс и поселилась в доме с видом на озеро, купленном для меня братом, и смогла уговорить вместе ходить к психотерапевту. Мы накопили немало проблем, над которыми надо работать, и сейчас, добившись значительных результатов, я не хочу отступать.

Не скажу, что все происходящие изменения к лучшему в его жизни только моя заслуга, но я похвалила себя, когда он наконец решился сделать предложение Фионе.

– Она скажет «да», – говорю я, закидывая одну ногу на другую. – Я понимаю твое беспокойство, но для этого нет причины.

Бойд останавливается и вздыхает.

Меня приглашает мастер, я говорю Бойду, что он может идти, мы встретимся позже, после его свидания, чтобы отпраздновать. Он смотрит с надеждой, готовый поверить в мою правоту, и уходит, не говоря ни слова.

Я лежу на столе, мастер набивает картинку по трафарету, а я улыбаюсь, вспоминая первую татуировку, руки Эйдена на своем бедре. Голова между бедер и его запах, который долго потом ощущала. Когда-то я представить себе не могла ничего подобного, а теперь не могу без этого жить. Даже теперь на мне его фланелевая рубашка, которую я достала из нашего шкафа, пока он был в Нью-Йорке, заканчивал с мамой работу над проектом, на который потратил несколько месяцев.

Решив в двадцать пять лет «уйти на пенсию», он не отказался от занятия музыкой полностью, просто хотел возродить прежнюю увлеченность, страсть к написанию музыки, настоящему творчеству. Сказал, что, возможно, таким образом даже удастся поправить психическое здоровье.

Пытаясь наладить отношения с матерью, он создал совместную компанию с целью поиска новых талантов и подписания контрактов.

К этому привлечен и его лучший друг Лиам, именно он ищет людей, Эйден выступает продюсером, а Калли занимается документами. Фирма растет и развивается вполне динамично, в прошлом месяце даже позвонили из «Симпозиума» с предложением купить их бизнес.

Эйден, конечно, отказался, и теперь «Орфик Продакшн» занимается возвращением на сцену Каллиопы Сантьяго.

Вздрагиваю, когда игла касается бедра, по телу пробегает волна предвкушения. Процесс занимает около шести часов, когда все готово, боль отдается уже в боку.

Мастер смазывает татуировку антибактериальной мазью и закрывает повязкой, я одеваюсь и выхожу на улицу.

Это мое любимое время суток для появления в общественных местах. Мое возвращение в Кингс-Трейс сопровождалось такой же по силе реакцией, как и смерть, – никакой реакции не было вообще. Иногда я задаюсь вопросом: заметил ли кто-то, что я «умерла»?

После ареста Мелли мы сделали заявление для прессы, объяснили, что произошло три года назад, и это, кажется, удовлетворило большинство интересующихся.

Однако до сих пор, завидев меня, люди оборачиваются и смотрят вслед.

Раньше в такие минуты я цепенела от ужаса, теперь отношусь почти спокойно, потому что начала осознавать, что ничего в жизни мне не под силу контролировать, кроме собственных мыслей и чувств.

Мои шрамы хоть и ужасно выглядят, но они мои, больше я не позволяю реакции других влиять на мое отношение к ним.