Есть небольшой шанс, что я все равно ее трахну, несмотря на кокосовое дыхание. Хотя от одной мысли о поцелуях у меня начинается крапивница, так что этот пункт сразу мимо. Годы наблюдений за тем, как мои родители избегают физических контактов, видимо, не прошли даром.

Поцелуи — это для подростков. А я давно уже не подросток.

Если на то пошло, прикосновения в целом — отстой. Парни из команды быстро усвоили: если они хотят видеть капитана в хорошем настроении, то должны принимать на себя атаки фанаток. Единственный вид прикосновений, который я готов терпеть — напрямую связанный с моим членом. Да, некоторые вещи неизбежны, если хочешь перепихнуться, но это чистой воды сделка.

Я плачу за ужин, она не жалуется, что я отказываюсь обниматься.

В общем-то, единственный плюс во всех этих свиданиях, устроенных моими родителями…

Хотя, у меня есть подозрение, что ее сиськи окажутся каменными. Они торчат, соски направлены прямо на меня, как пара фар, переключенных на дальний свет, и вносят примерно двадцать процентов в ее общий пластиковый образ.

— Может, пойдем? — Она отодвигает тарелку в центр стола. — Мы могли бы поехать к тебе...?

Ко мне.

Точно.

Она кладет руку мне на плечо, и я замираю.

Сегодня днем я случайно столкнулся с одной девушкой. Совершенно ненамеренно, но когда потянулся, чтобы помочь ей подняться, она зарычала на меня. Я добровольно протянул ей руку, а она ее оттолкнула.

И это было таким гребаным облегчением, хотя мой живот скрутило от того, как медленно она поднималась на ноги. К тому же ее вещи рассыпались повсюду... Среди прочего были таблетки. Серьезные обезболивающие, которые назначали и мне. Полтора года назад я травмировал колено, и мне пришлось пройти жесткую физиотерапию, чтобы вернуться на поле. Я до сих пор фиксирую его на тренировках и играх, и регулярно делаю ледяные ванны, но сейчас оно уже почти не беспокоит.

Что же случилось с той девушкой?

Пальцы моей спутницы вцепляются в предплечье.

Я отгоняю воспоминание о том, как незнакомка медленно уходила от меня, и снова фокусируюсь на пластиковой стерве передо мной. Любые мысли о том, чтобы переспать с ней, мгновенно испаряются, уступая место раздражению.

Я медленно освобождаю руку из ее хватки.

— У меня планы. Может, в другой раз.

На ее лице мелькает целая гамма эмоций: разочарование, смущение, злость. Возможно, она слышала слухи о том, какая я легкая добыча, и теперь сомневается в себе.

И правильно делает. Этот ужин был настоящей пыткой.

Она промокает уголки рта салфеткой и бросает ее на стол.

— Если продолжения не будет, тогда… увидимся, Торн. На игре. Может, ты будешь в лучшем настроении.

Я хмуро смотрю, как покачивается ее задница, когда она уходит.

Неужели я действительно хотел такого исхода?

Трясу головой и достаю телефон.

Я: Умоляю, скажи, что где-то проходит вечеринка.

Риз: Хочешь утопить в алкоголе воспоминания о свидании?

Я: Именно. И найти кого-то поживее куклы Барби.

Риз: Знаю одно подходящее место.

— Можешь хотя бы сделать вид, что тебе весело?

Я бросаю взгляд на Марли, и из меня вырывается нечто похожее на рычание. Она фыркает в ответ, сдувая прядь волнистых волос с лица.

— Ладно, — говорю я.

На моем лице появляется натянутая улыбка, и Марли тут же бледнеет.

— Ты выглядишь так, будто тебе больно.

Потому что так и есть.

И в прямом, и в переносном смысле.

Спина болит после недавнего падения на улице — почти так же сильно, как и задетое самолюбие. Тот идиот-футболист, скорее всего, даже не вспомнит обо мне, но его взгляд, полный жалости, когда он наблюдал за моими осторожными движениями, не выходит у меня из головы.

Марли сует мне в руку бутылку пива.

— Выпей. Может, оно поможет с этой штукой у тебя на лице.

Я касаюсь щеки:

— С какой штукой?

Она с трудом сдерживает смех:

— С той, которую ты называешь улыбкой.

Из горла пытается вырваться смешок, и я не могу удержаться — губы действительно складываются в некое подобие полумесяца.

Марли ахает:

— Боже мой! Да это же она! Настоящая улыбка, народ!

Лицо горит, когда окружающие смеются и хлопают. Я быстро смыкаю губы и бросаю на Марли убийственный взгляд.

Она только смеётся и тащит меня дальше, к группе девушек, с которыми я раньше тусовалась.

Но это было раньше.

Есть «до» и есть «после».

Брайар, которую они знали, сгорела в пожаре. И я не уверена, что кто-то вообще понимает, как обращаться с новой версией меня.

— Привет, Брайар! — Брианна, которую на льду мы звали Бриз, подходит к нам.

Мы.

Никаких «мы» больше нет, даже если мои бывшие напарницы по команде все еще ведут себя так, будто я до сих пор одна из них.