— Девственность — это патриархальный, социальный конструкт, — напомнила я им, но это не слишком развеяло страхи Аарона. Он пригубил остаток своей выпивки, когда я хихикнула, позволяя своей ручке порхать над страницей, пока я думала начать новый стих. Иногда я сидела так часами, и ничего не выходило. Иногда мне приходилось выскользнуть из душа и взять первый попавшийся тюбик помады, чтобы начеркать беспорядочные слова на зеркале ванной. — В любом случае, с нашей командой они в безопасности. Это все, что имеет значение. Позволь им, принимать свои решения, находить свои трагедии и выкапывать собственные триумфы.

Я записала это, на всякий случай.

— Итак, — начал Хаэль, сидя на подлокотнике дивана напротив того, на котором сидели мы с Аароном.

Виктор с напитком подошел к камину, чтобы он мог положить руку на покров и уставиться на пламя. Оскар, на удивление, тоже пил сегодня. В основном, он был трезвым, пока остальные из нас напивались, и это прекрасно работало в случае возникновения кризиса, который необходимо разрешить. Так как мы все еще оставались Хавок, кризисы случались всегда, но мы каждый раз справлялись с каждым. Вместе. Как семья.

— Что, итак? — спросила я, постукивая ручкой по странице и смотря на него.

Его теплый, карие-медовый взгляд встретился с моим, его улыбки было более чем достаточно, чтобы мышцы между моими бедрами сжались. Я решила, что сегодня будет групповая ночь, что означало, что сегодня никому не разрешалось уходить в свою спальню. У меня вроде как был синдром пустого гнезда.

— Раз Хизер и Кара уезжают…, — Хаэль замолчал и пожал большими плечами. — Ты хочешь начать работать над детьми?

Я фыркнула и бросила на него взгляд, который очень четко говорил отвали и сдохни, Хаэль Харбин. Он разразился смехом от вида выражения моего лица, пока Кэл очень аккуратно снимал капюшон, показывая свои прекрасные, светлые волосы.

— У нас могут быть дети, — предложил он, лениво пожав плечом. — Или сначала можем попутешествовать. Я слышал Нантакет красивый в это время года.

— Нантакет, — фыркнул Аарон, рассмеявшись и качая головой, пока его золотисто-зеленые глаза горели удивлением. Как мы умудрились дойти сюда, до этого прекрасного счастливого конца, можно только гадать. Но мы смогли. У нас получилось. И все, что я должна была сделать, чтобы завоевать это, — умереть. — Нахрен Нантакет.

— Как насчет Парижа? — спросил Оскар, размышляя вслух, когда он, наконец, отложил iPad, ослабил галстук и снял обувь.

Его взгляд был резким и такой прекрасный, что, когда он остановился на моем лице, клянусь, я истекала кровью, и никогда не хотела, чтобы это прекращалось. Моя голова начала слегка кружиться, и было ощущение, что я всегда буду влюбляться в него.

— Париж? — спросил Вик, поворачиваясь со своими обсидиановым взглядом и тревожной улыбкой на его похотливо-угрожающих губах. — Ты, блять, думаешь, что мы впишемся туда? Если честно, я склонен к отдыху, который включается в себя трахаться, трахаться и еще трахаться. Он встал рядом со мной, и я перевела внимание с Оскара на него. Каждый раз был похож на удар поддых, но в самом лучшем смысле, словно из моих легких выкачали воздух, но я заплатила за привилегию умереть в таком темном блаженстве. — И да, лучше, если это будет включать обрюхатить тебя.

— О, оставьте ее в покое, — выдохнул Кэл, наливая себе еще, когда указал на мой дневник. — Как бы я не был склонен к тому, чтобы у Хавок был ребенок, у Берни есть другая мечта. Дайте ей писать стихи. Она, блять, прекрасный поэт.

— Не знаю, зайду ли я так далеко, — пробормотала я, а затем Аарон взял у меня из рук пустой стакан и сплел свои пальцы с моими.

— Думаю, мы все зайдем так далеко, — сказал он, а затем встал и поднял меня, даже когда мой разум начал переплетать слова вместе, словно художник масляными красками смешивал цвета на ее холсте.

Однажды была девочка, которая мечтала стихами и красивыми фразами.

Она быстро поняла, что жизнь, в самом что ни на есть лучшем смысле, несчастная, и в самом худшем смысле извращенно жестокая.

Ее мечты стали кошмарами, кошмарами из монстров, новых и старых.

А потому она призвала их, ее пятерых всадников, чтобы посеять хаос и раздор, чтобы провернуть беспредел и обозначить анархию, чтобы объявить о триумфе над всеми злыми, уродливыми вещами, которые она когда-либо видела.

Они пришли к ней, эти всадники, и в замен на их гнусную месть они забрали ее сердце и удерживали его в своих покрытых чернилами руках. Они пометили ее плоть с плотским наслаждением, но именно ее душу они жаждали больше всего. А она отдала ее им добровольно и без сопротивления.

— Твоя гениальность — драгоценность в пустыне мира, — сказал Оскар, прерывая мои размышления и заставляя мое сердце забиться быстрее.