Лежа на моей кровати, с наушниками в ушах и телефоном на животе, это была Бернадетт Саванна Блэкберд.
Улыбка дразнила уголки моих губ, когда я закрыл глаза, вспоминая слова, которые слетели с губ хирурга, словно чудо, которое я почувствовал за гранью заслуженного получить, словно молящийся у ног всемогущего бога.
«Мистер Ченнинг, она жива».
Конечно, хирург сказала еще много всего после, но я зацепился за это слово и, казалось, не мог с него сдвинуться. Жива. Она жива.
Берни вытащила левый наушник и посмотрела на меня с приподнятой бровью. Несмотря на то, что хозяйская спальня, технически, принадлежит всем нам — возможно, ей и Вику больше всего, но все же — если ей нужно было подумать или нужно время побыть одной, она всегда приходила сюда.
— Мы готовы, — сказал я, а затем зашел в комнату, чтобы предложить руку помощи.
Берни потянулась и взяла ее, даже если она не полностью вернулась в свою прежнюю физическую форму, но ее рот и нахальство вернулись в полной силе еще в больнице.
— Наконец-то привели в чувство своих сопляков, да? — спросила она, когда упала в мои объятия, а я посмотрел на нее с каждой унцией любви и нежности, переполняющих меня изнутри.
Иногда их практически было слишком много, что казалось, словно все эти желания и стремления выйдут за пределы и затопят мир. Настолько сильно я любил ее, настолько, что мог похоронить мир под простыней этого чувства.
— Сопляки официально приведены в чувства, — сказал я, опуская свой рот на ее для поцелуя, который на вкус был как наш самый первый. Он пронзал мой рот, одновременно прорезая меня насквозь, выливая на пол всю мою неуверенность и уязвимость. Это было идеально, именно здесь я и должен быть прямо сейчас, в этом месте, где каждый поцелуй снова и снова на вкус ощущается, как первый. — На обратном пути мы заедем в «У Уэсли», и…все идут.
— О, хах, — сказала Берни, когда зарылась лицом в мою грудь, ее руки вцепились в мою футболку. — Вот почему все идут? Ради картошки фри и молочных коктейлей? Это никак не связано с тем, что меня подстрелили, а вы, ребята, одержимы заботой обо мне?
— Я бы не сказал просто одержимы, — начал я, пальцами поглаживая ее волосы и изо всех сил стараясь скрыть улыбку, которая освещала мои губы. — Я бы сказал фанатично. Или рьяно. Что-то такое.
Бернадетт рассмеялась, и, клянусь, это был самый красивый звук, который я слышал за всю свою жизнь.
— Хорошо. Горячие, страстные, пылкие, пылающие, демонстративно заряженные мужчины, — она еще раз поцеловала меня, но на этот раз в щечку, а затем отстранилась, чтобы пойти к двери, одетая в мои старые треники и футболку с какой-то политической надписью на ней.
Берни надела обувь, когда я последовал за ней вниз по лестнице и через гостиную, выходя через дверь и направляясь к ожидающим машинам.
В направление будущего, который с каждым нашим шагом казалось все светлее и светлее.
Несмотря на то, что ей положено вести себя спокойно, Берни выхватила ключи от Кадиллака из рук Хаэля, открыла дверцу и забралась внутрь. Она включила песню — Grandson — «Dirty» — и нажала на кнопку, которая опускала крышу.
Теплый, августовский ветер развевал ее волосы вокруг лица, когда она надела солнечные очки и посмотрела через плечо на троих маленьких девочек на заднем сидении.
— Готовы? — спросила она, когда Вик сел на байк, а Хаэль сел в свою Камаро. Оскар и Каллум какое-то время смотрели на меня, прежде чем присоединиться к Хаэлю. Улыбка подразнила уголки моих губ, когда Берни врубила громкость на полную, и я обошел машину спереди, ласково похлопав Бронко, проходя мимо, и забрался в Кадиллак с пассажирской стороны.
— Погнали, — сказала Берни, засунув жвачку между ее губами и дерзко лопнув ею, прежде чем выехать на дорогу с девочками, поднявшими свои руки и визжащими от восторга.
Ветер испортит их прически, но давайте будем честны, я в любом случае паршиво справился.
Я откинулся назад на сидении и рассмеялся, когда Бернадетт на всей скорости помчалась по улице, Камаро и Харлей следовал позади нас. Свита Хавока на дне рождения маленького ребенка. Звучит примерно правильно.
Потому что Хавок, ну, мы не делаем ничего в пол силы.
Эпилог. Бернадетт Блэкберд
Три месяца спустя…
Костер был таким высоким, что целовал небо; Он был сделан из старого картона и обрезков дерева, собранных с местных помоек, он был явным и гордым творением рук школы Прескотт. Я стояла перед ним в своей розовой кожанке Хавок, пока ждала, когда ко мне присоединятся парни.