— Либо ты сейчас же отвечаешь на мои вопросы, либо я позабочусь о том, чтобы ты не дожила до суда.

Наши взгляды встретились, и я заметила лишь краткое колебание в ее глазах, словно она была уверена, верить мне или нет. Потребовалось время, чтобы мысль укоренилась, мысль о том, что она, наконец, не имела никакой власти надо мной. Она не могла заставить меня сесть на коленки Найла или наблюдать, как Корали усаживала меня в машину, чтобы отвезти к Кушнерам.

Горло настолько сжалось, что внезапно мне стало невозможно дышать. Я задыхалась. Задыхалась, и мне было так чертовски грустно. Почему мне все время, блять, грустно? Минуту, и я буду в порядке. Я пойму, сколько хорошего все еще было в моей жизни и как мне чертовски повезло. Я дожила до семнадцати-восемнадцати лет, ни разу не подвергнувшись сексуальному насилию. Это чудо. Возвращение себе моих парней Хавок — чудо.

Я прижала руку к животу, пока старалась сдержать слезы.

Выкидыш был отдаленной, острой темой на задворках моих мыслей. Я не хотела ребенка, так что чувствовала облегчение. Но еще я чувствовала, что если бы в итоге оказалась с дочерью на руках, то точно знала бы, как быть идеальным родителем: быть противоположностью Памелы. Олицетворять любовь, а не ненависть.

Я села и сложила руки на столе.

— Почему ты вышла за моего отца? — спросила я, потому что мне нужно было все это знать.

И в этот момент, если бы Памела дала бы мне хоть что-то, за что можно ухватиться, то я бы позволила ей прожить остатки своих дней в тюрьме. Если честно, на самом деле это наказание было бы лучше смерти. Она возненавидит еду и отсутствие дизайнерской одежды, отсутствие мастеров ногтевого сервиса из Оак-Парка, нехватки парикмахеров с опытом работы с голливудскими звездами. Она возненавидит это место, потому что оно будет воплощать все то, что она заслуживала: отчаяние, пустоту, одиночество, заточение. Навсегда.

В то же время я знала, что мой список отмщения не был составлен для людей, чьи имена в итоге в нем оказались. Он был создан для меня, мною, и если бы когда-либо думала, что личная вендетта была единственной причиной, по которой была написана эта историю, то мне вас жаль. Если вы думали, что все эти мягкие и тихие промежуточные моменты были пустышкой, то вы ничего не понимаете. Если я не нравилась вам, потому что уродливые вещи внутри меня заставляли вас видеть собственное уродство внутри, тогда вы просто потеряны, как я была когда-то.

Но больше нет.

Никогда больше.

Когда Виктор надел корону мне на голову, я знала, что это не было наградой за жестокость, что это не было наградой за то, что я разбила голову Джеймса Баррассо. Это была награда за то, что я вновь обрела себя, вошла в свою шкуру и обнаружила, что находилась именно там, где должна быть.

Смешанные отзывы критиков, окрашенные кровью и слезами,

Политика сломанной жизни на самом деле была лишь реальность,

Мои слова — моя свобода, так что, если должна быть чем-то поляризующим,

Тогда именно такой я и буду.

Стихи непрошено проносились в моей голове. Я не могла их остановить, даже если бы и попыталась. Любая попытка сдержать эту извращенную прозу закончилась бы тем, что я бы в муках писала на полу. Поглощенная ею. Так что я не беспокоилась. Просто постукивала своими красивыми ногтями по столу и позволяла ей приходить ко мне в голову, пока я запоминала каждый черту лица своей матери, чтобы очно знать, каким человеком я никогда не хочу стать.

— Я вышла за него из-за его денег — сказала Памела, сидя в оранжевом костюме и выглядя, как супермодель, даже со слабыми кругами под глазами. Она красивая, как я. Мы обе были красивыми, посмотрите, какое это проклятие. Мир одновременно награждает и наказывает красивых, не так ли? — Тогда я бы сделала, что угодно, чтобы убраться от твоих бабушки с дедушкой, — она продолжала смотреть на меня, но понятия не имела, кто я или почему была здесь. — Ответила на твой гребанныйвопрос, ты уродливая, маленькая соплячка?

Оскорбление отрекошетило от меня. Она могла ненавидеть меня, как ей было угодно. У меня были люди, которые любили меня, так что, знаете, что? Самое худшее, что мог бросить в меня мир, ничего не значило. Ее уродливые слова не могли лишить меня удовольствия от осознания, что я получила то, о чем всегда мечтала: принятие. Свое место.

— Почему ты хотела убраться от них? — продолжила я, осознавая, что это, буквально, самый долгий разговор, который у нас был за многие годы.

Насколько это грустно? Может быть, Памела нашла бы во мне, Пенелопе или Хизер что-то, что ей понравилось бы, если бы потрудилась проводить с нами время?