Острая боль пронзила ее ноги и спину. Ее тело заставляло ее чувствовать каждую ступеньку, по которой она падала. Боль между ногами, которая была самым ярким моментом ее ночи, была скрыта под всеми другими болезненными ощущениями.

В синяках и побоях она вышла из дома босиком, держа спину прямо и не щадя ни одного взгляда, ее жесткое тело кричало, чтобы она расслабилась и дала коже дышать.

Она этого не сделала. Она подавила стоны и позволила своей коже посинеть, на ее руках, ногах и спине появились злые рубцы, гравий на подъездной дорожке порезал кожу ее ног. Но она продолжала идти к своей машине, своему единственному другу в этом мире боли, и вытащила ключи из клатча, поблагодарив небеса, что она всегда хранила их при себе.

Бросив клатч и свой телефон на пассажирское сиденье, она забралась внутрь, и действие отразилось на каждой косточке ее тела, в мышцах, о которых она не подозревала.

Но она стиснула челюсти, сдерживая каждый звук, ее глаза наполнились слезами, которые катились по щекам, обжигая кожу ее щек в том месте, где порезался мрамор.

Выезжая на подъездную дорожку, не бросив даже взгляда на проклятый дом, она выехала на дорогу глубокой ночью, лунный свет омывал ее, деревья росли по обеим сторонам, когда она ехала и ехала, далеко и прочь, ее слезы хлынули.

Из ее горла вырвался всхлип, за которым быстро последовали еще один, и еще один, и еще один, пока они не стали неконтролируемыми, громкие звуки в тишине машины смешивались со знакомым мурлыканьем двигателя.

Она ехала бездумно, пытаясь сдержать все мысли, все внутри нее ломалось с каждым рыданием. Она не знала, куда ехать. У нее не было друзей, людей, которые заботились о ней, ни одного места, куда она могла бы отправиться, когда ей нужно было где-то переночевать. Она могла поехать в отель, но с потрепанной одеждой и синяками на коже могла бы вмешаться полиция, а этого не могло произойти. Она не могла никуда публично отправиться. Даже в больницу.

Никто не следил за ней, пока она ехала. Зачем им? Ее отец бросил ее. Что, если бы она сломала себе шею? Что, если бы умерла? Неужели она вообще не имела значения?

Прошло несколько минут в ее суровых размышлениях, прежде чем Морана сообразила, куда она направляется — в пентхаус.

Подсознательно она направила свою машину к пентхаусу. Зачем? Это последнее место, куда она могла приехать, должна приехать. Особенно после ночи. Тем более, после случившегося.

И все же она не нажала на тормоза.

Она находилась в двух минутах езды по мосту, и, хотя она знала, что ей не следует туда ехать, она продолжала.

Что бы это значило? Она ехала к нему. Он сказал ей, что она не из его системы, и, честно говоря, он тоже не из ее. Но они оставались теми, кем были, и их ненависть не утихала.

Она вспомнила эти стеклянные стены, вспомнила то перемирие на одну ночь, когда он сидел рядом с ней, почти порядочным человеком.

Может ли это перемирие снова восторжествовать? Должна ли она вообще просить об этом? Потому что она находилась в не лучшем состоянии, ни физически, ни эмоционально. И все же, когда показалось здание, охранники махнули ей рукой, узнав ее. Морана припарковала машину и молча села.

Успокаивающий запах ее машины, звуки собственного дыхания немного успокоили ее. Но она не сделала шага. Не могла. Она хотела двигаться, ходить, выбираться. Она не могла.

Вытирая слезы со щек, пока еще больше ускользало, Морана тихо сидела в машине в затемненной зоне, ее грудь тяжело вздымалась от рыданий. Сидя там, она позволяла себе плакать, позволяла себе плакать так, как никогда себе не позволяла. Она плакала о девушке, которой она была, девушке, которая умерла сегодня после падения. Она плакала из-за потерянных надежд, за которые цеплялась, из-за потерянных мечтаний о

возможностях. Она плакала, потому что у нее не было никого, кто поддержал бы ее за плечо, пока она плакала, потому что ей приходилось обнимать себя и держаться вместе в подвале своего врага. Она плакала.

Звук лифта заставил ее вытереть слезы. Она настороженно подняла глаза. Она не хотела, чтобы кто-то видел ее, даже если часть ее хотела, чтобы кто-то этого хотел.

Сглотнув, она наблюдала, как Данте вышел в костюме, в котором он был в ресторане, его телефон был поднесен к уху, голос был низким, когда он разговаривал с кем-то. Он направился к черному внедорожнику в двух машинах от нее, и она все еще видела его, когда он заметил ее автомобиль, невинно задержавшийся на стоянке.

— Морана?

Дерьмо.

Морана тихонько открыла машину, ругая себя за то, что даже не знала, как плохо выглядит ее лицо с травмами. Она вышла и закрыла дверь, и увидела, как глаза Данте охватили ее с головы до пят, его глаза слегка расширились от беспокойства.

— Я перезвоню тебе, — сказал он в трубку, его голос стал жестче, как и его глаза, в них вспыхнул гнев.