Ее руки отошли от гранитной стойки и схватились за его плечи, прежде чем она смогла остановиться, ее ногти впились в его твердые мускулы, когда его рука на ее шее удерживала ее вес, как в пентхаусе, абсолютная сила в его теле, заставляя ее пытаться согнуть бедра и соответствовать его темпу. Но не могла. Он двигался так быстро, что она была просто прижата к месту, позволяя ему входить и выходить, входить и выходить из нее, не делая ничего, кроме как позволить ей дышать. Ее стенки сжимались и разжимались со скоростью, которая не могла сравниться с его пылкими бедрами.

Это было просто, примитивно плотски. Это было жарко, дико, безумно. Но это заставляло ее кричать в его руку и видеть звезды за закрытыми веками.

Ее соски болели, царапая ткань платья, так сильно нуждаясь в прикосновении. Ей хотелось схватить его руки и прижать к своей груди. Ей хотелось стянуть платье, опустить его голову вниз и заставить его сосать ее ноющие соски. Ей хотелось почувствовать плетку на его языке на своей голодной груди, почувствовать скрип его языка, почувствовать влажность его рта, когда его бедра вошли в ее, как машина. Но она не могла.

Она впилась пальцами в его плоть. Боже, она ненавидела его. Но у него это хорошо получалось. Очень хорошо.

Снова раздался стук.

Осознание скользнуло по ее спине, даже когда она изогнула бёдра, ее груди быстро поднимались и опускались, по ее декольте стекала капля пота, ее руки стиснули его плечи, его руки согнулись на ее шее.

А потом он внезапно согнул колени, толкаясь вверх, и ее разум опустел. Ошеломленная, чувствуя силу этого удара до костей. Она стиснула зубы, спиралевидный жар в ее животе сжимался все сильнее, сильнее и сильнее. Он пронзил ее снова и снова, и ее пальцы ног опалились внезапным ревом тепла, поднимаясь вверх по ее ногам и позвоночнику к тому месту, где он держал ее шею, начиная с того места, где он сверлил, и заканчивая тем местом, где лежала его рука — катушка скручивалась и завивалась, даже когда жар распространялся по ее конечностям.

И внезапно, с еще одним толчком, ее тело сцепилось, все взорвалось за ее веками в чистом, черном, внутри ее тела горел пожирающий огонь, которого она никогда не чувствовала, снаружи ее кожи в сжатии мускулов, когда ее шея откинулась назад, ее бедра оторвались от стойки от явной силы оргазма, рот открылся в беззвучном крике на долю секунды под его ладонью. Его бедра продолжали двигаться внутрь и наружу, внутрь и наружу, снова и снова и снова ударяя по этому месту.

Это было слишком. Она попыталась покачать головой, ее тело кричало от экстаза, но его руки не позволяли ей двигаться.

Он продолжал двигаться. Она продолжала взрываться.

И она укусила его за руку, прежде чем осознала это, пытаясь найти хоть какое-то вознаграждение в интенсивных потоках удовольствия, охватывающих все ее чувства, заставляя ее рыдать, скулить и хныкать в ее горле, когда она кусала, кусала и кусала его руку, рисуя кровь.

Снова раздался стук.

Вкус меди и ржавчины наполнил ее рот. Он не убрал руку. А она зубы. И он вошел внутрь, в последний раз, прежде чем кончить, расширившись внутри нее, прежде чем рефлекторно согнуть бедра, взорвавшись в собственном оргазме. Ее стенки вокруг него дрожали от ошеломленных толчков. Его собственные небольшие неглубокие толчки исходили от неё еще больше, доили ее, пока она тоже доила его изо всех сил. Его рука крепко держала ее за шею, и тихий рокочущий звук был единственным его звуком. Его дыхание было быстрым и неглубоким, как его толчки, ее собственное дыхание соответствовало этому.

Она кончила. Так, кончила.

Она не чувствовала своих конечностей. Не чувствовала своего лица. Даже зубов. Она никогда такого не испытывала.

Ее глаза оставались закрытыми, дыхание быстро проходило сквозь нее, чувствуя, как он медленно смягчается внутри нее.

— Морана? — голос ее отца вторгся в ее жареный мозг. Как и лед. — Перестань дуться, как ребенок, и выходи, — приказал отец с другой стороны двери. — Ты пробыла там очень долго.

Морана стиснула зубы, когда Тристан Кейн вышел из нее, от этого движения ей почти захотелось застонать. Он убрал руки от нее, повернувшись лицом к двери, избавляясь от презерватива и снова заправляясь в брюки, спиной к ней. Морана на секунду посидела на стойке, собираясь с мыслями, прежде чем соскользнуть вниз. Ее ноги дрожали в пятках. Колени были слабыми, внутренняя поверхность бедер горела, а центр пылал, в синяках, после невероятного экстаза. Её по-настоящему трахнули.

Она выпрямилась, повернулась к зеркалу и едва сдержала вздох. Волосы были так же идеально уложены. На шее нет отпечатков ладоней. За исключением ее собравшегося платья и покрасневшей кожи, не было никаких признаков того, что она участвовала в каких-либо физических действиях, даже в спринте, не говоря уже о сексе.