– Наедине со мной Мидас всегда вел себя иначе, – слышу я свой голос. Губы стали холодными в этом неприветливом месте. – На людях он был королем и вел себя соответствующе. Утверждал, что так нужно. Ему было нужно жениться на Малине. Нужно называть меня своей любимой позолоченной наложницей. Нужно для репутации использовать меня в качестве своего блестящего символа успеха. Я его любила, а он таскал меня за собой по королевствам и привез в это жуткое холодное место.

Я вздрагиваю и обхватываю себя руками, а ленты скрещиваются вместе с ними, словно пытаясь оградить меня от холода. Как жаль, что холод у меня в душе.

Слейд молчит. Слушает. Словно внимает каждому слову, но смотрит на них с сотни разных ракурсов.

– Я мирилась со всем этим, потому что наедине он был другим, – признаюсь я. – Он говорил столько правильных слов. Когда мы были одни, когда на нас никто не глазел, он шептал красивые слова и давал клятвенные обещания.

Одна лента скользит вниз и обхватывает мою ладонь, переплетаясь вокруг пальцев и сжимая их в утешение.

– Не понимаю. – Слейд кажется почти… растерянным. А это невозможно. Слейд Ревингер всегда в себе уверен.

– Я просила тебя доказать, и все же ты сел за тот стол и был королем.

Он резко втягивает воздух. Словно пытается вобрать мою правду. Пытается распробовать ее, понять.

Я поворачиваюсь к нему, ленты опускаются к ногам. Упрямо смотрю на него, вздернув подбородок.

– Красивые обещания наедине и безучастный правитель на людях. – Я качаю головой, не пряча от него своего разочарования. – Слейд, я все это уже проходила. И больше не повторю прежних ошибок. Я просила тебя доказать, а ты этого не сделал.

Он вздыхает и отворачивается, взъерошив рукой густые черные волосы.

– Проклятие.

Я делаю шаг, чтобы уйти, но не успеваю опомниться, как он оказывается передо мной и загораживает дорогу. Пытаюсь повернуть, чтобы уйти обратным путем, но тоже напрасно, потому как он останавливает меня, вытянув вперед руку.

Я оказываюсь прижатой спиной к книжной полке, а Слейд упирается в нее руками. Он делает ко мне еще шаг, хотя места для этого нет. Когда он вторгается в мое личное пространство, я делаю резкий вдох.

– Отойди, – велю ему я.

– Нет, – мгновенно отвечает он, покачав головой. – Позволь объясниться.

Я фыркаю и закатываю глаза, потому как сколько раз я слышала эти слова? Отныне не хочу быть той тряпкой, о которую все вытирают ноги.

– Отношения между мной и Мидасом в лучшем случае шаткие, – говорит Слейд, смотря на меня в упор глазами, похожими на изумруды, неестественно блестящими в темноте.

– Ты его ненавидишь. И ясно дал это понять, так почему бы просто его не убить? – спрашиваю я, потому что меня это и впрямь занимает. Сомневаюсь, что величина показанной им ненависти была фарсом.

Слейд закрывает глаза.

– Можешь не верить, но я не убиваю противников направо и налево. Он – царь. Если бы я с ним покончил, в особенности при помощи своей магии, это имело бы последствия, которые бы запустили череду событий. Он правит людьми, а сейчас ведет свою игру, чтобы укрепить власть. Порой, если отрезать голову монстру, на ее месте может вырасти две.

На меня снисходит озарение.

– Ты волнуешься, что если бы Мидас не был царем, то его место занял бы кто-то похуже?

Слейд отвечает резким кивком.

– Лучше играть по его правилам и быть на десять ходов впереди, изучить его слабые стороны и нанести удар по самому уязвимому месту. Если я просто нападу на него и убью, то волноваться придется не только о его королевстве. Против меня объединятся остальные правители. Они и без того на нервах из-за моего царствования и магии. Мне нужно думать о благополучии своего народа. Король гнили мало кому по душе, но пострадает мой народ, а еще невинные люди в других королевствах, если какой-нибудь монарх выступит против меня и объявит войну.

Я вижу, как у Слейда под кожей двигаются переменчивые следы его силы, каждая из них тонкая, как прядь волос. Они поднимаются по шее и исчезают под щетиной, как рыболовная леска, погружающаяся под воду.

Я его оскорбила, это и так ясно. И на долю секунды я вижу мужчину, который носит корону. Вижу, как воспринимает его мир, и урон, который можно учинить человеку. Уж кому, как не мне, знать, каково это – стать печально известной, как превратиться в ничто.

В груди вдруг становится больно, мою решимость пронзает досада.

Слейд говорит тише, а взгляд его, острый и яркий, пронзает еще сильнее.

– Думаешь, я хотел там сидеть, сложа руки, пока этот мерзавец так с тобой разговаривал? – запальчиво произносил Слейд. – Думаешь, я получил удовольствие от его ребяческой борьбы за власть, когда он приказал отнести тебя к той арфе? Да я хотел перемахнуть через стол и голыми руками его придушить.