Я возмущена его поступком. Подавлена. Я не знаю, что будет со мной и что происходит, но все же не смею произнести это вслух, потому что не знаю как.

Поэтому я прочищаю горло и говорю:

– Ты был занят.

Мидас кивает, но не старается подойти ближе, да и я тоже. Нас двоих разделяют не просто десять футов. Между нами пропасть. Пропасть, которую он вырыл сам. И я с ужасом жду, что один неверный шаг приведет к тому, что я сорвусь с края, головой вниз, и не смогу оправиться от падения.

Я смотрю на него, чувствуя, как во мне расцветают страх и надежда. Мидас был жесток по отношению ко мне, я никогда не встречалась с такой жестокостью. Я знаю, что на него много всего навалилось, и знаю, что не стоило вести себя так на людях, но я потеряла точку опоры и не знаю, как теперь обращаться с ним. Да еще и эта сделка с Фульком.

Я впиваюсь в него золотыми глазами.

Ты отдал меня в лапы Фулька.

Но даже при том, что внутри себя я очень возмущена, этот назойливый голос в голове щебечет мне в затылок: но ведь это Мидас. Человек, который когда-то был защитником слабых. Без короны, без титула. Просто сильный, уверенный в себе мужчина с заветной целью. Тот, кто спас меня и дал кров. Возвышал, пока я не стала известной во всем Шестом царстве – черт возьми, да во всей Орее. Он сделал меня своим золотым трофеем и возвел на пьедестал. Но до этого он стал моим другом.

И, смотря на него сейчас, я вижу то, чего не видят другие. Чего он не позволяет им увидеть. Я вижу тревогу, от которой хмурятся его брови. Напряжение в линии плеч. Опасение, от которого вокруг глаз появились морщины.

– У тебя все хорошо? – тихонько и неуверенно спрашиваю я.

Мой вопрос, похоже, его удивляет, и царь выпрямляется; задумчивая тишина между нами внезапно разламывается пополам, как потерявшая упругость веревка.

– Аурен, мне нужно, чтобы сегодня вечером ты хорошо себя вела.

Я удивленно смотрю на него, медленно позволяя словам осесть у меня в голове. Я словно пытаюсь интерпретировать их иначе, как будто он говорит загадками и между строк. Но… нет иного способа разгадать эти слова.

В горле пересыхает.

– Хорошо себя вела?

– Надень сегодня это платье. Не перечь своим стражам. Не говори, пока к тебе не обратятся, и все будет хорошо. Ты ведь мне доверяешь? – спрашивает Мидас, зорко и непреклонно на меня глядя.

В глазах начинает пощипывать. «Раньше доверяла, – хочется сказать мне. – А сейчас я уже не уверена».

– Разве я не должна всегда тебе доверять? – вкрадчиво отвечаю я.

Мидас снова мне улыбается:

– Конечно, Драгоценная.

Он поворачивается и выходит из гардеробной, его шаги отдаются эхом, когда он покидает мою спальню. Я слышу, как закрывается дверь клетки. Стою не шелохнувшись, пока не закрывается дверь спальни, заглушая его удаляющиеся шаги.

У меня вырывается вздох, и я почти падаю в кресло перед туалетным столиком. Смотрю в зеркало невидящим взглядом, чувствуя, как от нахлынувших эмоций дрожат пальцы.

Меня раздирают такие противоречивые чувства, что желудок сжимается и я ощущаю подступающую тошноту.

– Возьми себя в руки, Аурен, – выговариваю я себе и прижимаю ладони к глазам, чтобы перестало пощипывать.

Он хочет, чтобы я хорошо себя вела. Он хочет, чтобы я ему доверяла. Разве после стольких лет Мидас не заслужил моего доверия?

Разве?

Ответом должно быть решительное «да». Ответ должен тут же прийти в голову. Проблема в том, что этого не происходит.

Стиснув зубы, я в спешке вскакиваю на ноги и, не успевая осознать свои действия, хватаю стеклянный фонарь и в гневе с силой швыряю его в зеркало.

В комнате раздается грохот, от которого я получаю истинное удовольствие. Тяжело дыша, смотрю на треснувшее зеркало и вижу, что мое тело раскололось на три отражения.

– Миледи?

Я оторопело поворачиваю голову и вижу Дигби по ту сторону клетки, который встревоженно на меня глядит. Теперь, когда фонарь потушен и его осколки лежат на полу, комната погружается во мрак, если не считать свечи в его руке. Дигби что-то говорит, но у меня звенит в ушах, да и дышу я слишком часто, чтобы расслышать.

Качаю головой, чтобы прийти в чувство:

– Что?

Он наклоняет голову и опускает глаза. Я с изумлением вторю ему и смотрю на свою руку, повернув ее ладонью вверх. До меня наконец доходит, что я обожгла ладонь, когда схватила фонарь.

Я слегка прикасаюсь к ожогу и хмурюсь от легкого покалывания. Все не так уж и плохо – просто кожа слегка обесцвечена и болит.

– Я в порядке, – говорю я Дигби.

Дигби хмыкает, но молчит.

Я опускаю руку и смотрю на него.

– Понимаю, что ты сейчас думаешь, – качаю я головой. – Бедная фаворитка устроила истерику в комнате, полной золотых предметов, – презрительно фыркнув, говорю я.

– Я этого не говорил.