Ксейден моргнул, словно мне действительно удалось его ошеломить.

– Полной. Искренности! – потребовала я. В принципе, как любая разумная женщина от человека, который держал в тайне судьбу ее брата, не говоря уже о целой войне. – Я могу простить тебя за то, что ты держал меня в неведении до сегодняшнего дня. Ты сделал это, чтобы спасти жизни, возможно, даже мою. Но с этого момента – полная и абсолютная честность или…

Боги, неужели мне придется это сказать?

Неужели я действительно собираюсь предъявить ультиматум Ксейдену, мать его, Риорсону?

– Или что?

Он наклонил голову набок, и взгляд его стал острым, словно кинжал.

– Или я постараюсь разлюбить тебя, – выплюнула я.

Удивление вспыхнуло в его глазах за секунду до того, как уголок рта приподнялся в ухмылке.

– Удачи тебе. Я пробовал это в течение пяти месяцев. Дай мне знать, если у тебя получится.

Я нервно засмеялась, совершенно не находя слов, и тут ударил колокол, возвещая о начале построения.

– Пора, – сказал Ксейден. – Держи щиты поднятыми. Блокируй всех, как мы тренировались по пути сюда.

– Я даже тебя не могу заблокировать.

– Ты увидишь, что меня труднее всего блокировать.

Его ухмылка так бесила, что я сжала кулаки, – просто так, лишь бы чем-то заняться.

– Эй, не хотелось бы портить такой важный момент, – громко прошептал Боди где-то слева от меня, – но это был последний звонок. То есть сигнал для нас, что пора начать этот кошмар.

Ксейден бросил на кузена выразительный взгляд, но кивнул. Восемь человек одновременно вышли к центру ротонды.

У меня перехватило горло, когда со двора донесся голос, зачитывающий список погибших.

– Я не умру сегодня, – прошептала я себе.

– Очень надеюсь, что ты прав, – сказал Гаррик Ксейдену, когда мы застыли перед открытой дверью. – Было бы прискорбно проучиться все три года, а потом сдохнуть в день выпуска.

– Я прав.

Ксейден шагнул наружу, и мы все последовали за ним на солнечный свет.

– Гаррик Тэвис. Ксейден Риорсон. – Голос капитана Фитцгиббонса, который зачитывал список погибших, разносился над головами построившихся кадетов.

– Мне очень неловко, но! – воскликнул Ксейден.

И все повернулись в нашу сторону.

В тот момент, когда мы шли к помосту – Ксейден на два шага впереди всех, – мое сердце стучало быстрее, чем колибри машет крылышками. Ксейден двигался без страха, его плечи были расправлены, голова высоко поднята, но гнев виделся в каждом целеустремленном шаге, в каждой напряженной линии его тела.

Я тоже подняла подбородок и сосредоточилась на помосте впереди, гравий хрустел под моими ботинками, и этот звук заглушил не один вздох удивления от кадетов по левую руку от меня. Может, я и не обладала уверенностью Ксейдена, но вполне могла ее изобразить.

– Вы… не умерли.

Капитан Фитцгиббонс, писец квадранта всадников, поглядел на нас широко раскрытыми глазами из-под серебряных бровей и выронил список погибших, а его обветренное лицо стало такого же бледно-кремового цвета, как и его форма.

– Очевидно, что не умерли, – ответил Ксейден.

Комендант Панчек, с раскрытым ртом повернувшийся к нам, выглядел почти комично. А через несколько секунд моя мать и полковник Аэтос поднялись, загораживая ему обзор.

Есиния шагнула к списку погибших – даже отсюда было видно, как широко распахнуты ее глаза под кремовым капюшоном. Наклонившись, она потянулась к свитку и быстро сложила пальцы в несколько знаков.

«Я счастлива, что ты жива».

«Я тоже», – ответила я, и тут меня охватило тошнотворное чувство. Знает ли Есиния, чему на самом деле учит ее квадрант? За те месяцы и годы, что мы учились вместе, никто из нас не имел ни малейшего представления об этом.

С каждым нашим шагом щеки полковника Аэтоса все больше краснели. Он внимательно оглядывал нашу группу из восьми человек, несомненно, отмечая, кто здесь есть, а кого нет.

Генерал Сорренгейл на мгновение задержала на мне взгляд, и край ее рта при этом дернулся чуть вверх. Это выражение чувств я со страхом определила как… почти гордость, но затем она вновь профессионально скрыла все эмоции, вернувшись на дистанцию, которую безупречно соблюдала в течение последнего года. Открывшись лишь на один удар сердца. Однако мне хватило этого, чтобы понять: я была права. В глазах моей мамы не было гнева, страха или шока. Только облегчение.

Она не участвовала в плане Аэтоса. Теперь я точно это знала.