— Не делай этого, — приказал он громко и достаточно агрессивно, чтобы задребезжал потолок. — Ты от нас не откажешься.

Я рассмеялась, звук был глухим и безумным, эхом отдаваясь в пустой пещере.

— Ты отказался от нас, как только вошел в ее комнату.

Он продолжал издавать шум, изрыгать отчаянную враждебность, его беспокойные движения вибрировали вокруг меня. Я отключилась от всего этого и сосредоточилась на себе, ища утешения в оцепенении. В конце концов, мне придется вытащить себя из этого и столкнуться с адовым пламенем жестоких эмоций. Но не сейчас. Прямо сейчас, мне просто нужно омертвевшее облегчение отрешенности.

Я не собиралась дышать, но воздух проходил через мои легкие, пока мое тело бездумно делало свою работу. Дыхание было болезненным, хотя и стесненным стальным каркасом корсета.

Он бубнил о том, как прекрасно я выгляжу в таком наряде, и в его голосе слышалось раскаяние. Затем моя одежда исчезла, и я уже лежала на кровати, закутанная в одеяла и запахи обмана.

Эребус приносил нам еду и шепотом говорил с Салемом, даже не взглянув в мою сторону. Салем никогда не покидал меня. Он не переставал прикасаться ко мне, не умолкал. Может быть, все это рычание выжжет его голосовой аппарат. Может быть, он избавит себя от страданий и выйдет на солнце.

Дни приходили и уходили. Может быть, недели. Потеря надежды на будущее держала меня в безвременном вакууме. Я не говорила и не двигала руками и ногами. Были целые вечности, когда я не открывала глаз.

Почему я не могу двинуться дальше? Потеря нашей связи ранила меня до глубины души, но было ли это хуже, чем обычное разбитое сердце? Может быть, моя потребность в нем была в каком-то смысле биологической, и отсутствие связи ослабило меня почти до смерти? Я должна была бы разозлиться и взбеситься, но внутри у меня ничего не осталось. У меня не осталось сил бороться. Поэтому я позволяла ему нести меня в ванную и обратно, купать, чистить зубы и загонять питательные вещества в мое горло. В какой-то момент, он перестал надевать на меня одежду.

Он мог каяться и смотреть на меня с океаном сожаления в глазах. Прощения не будет. Не от того безжизненного существа, которым я стала. Я была подвешена в постоянном состоянии отрешенности, где я не чувствовала горечи, не страдала от боли и не боялась смерти. Я также не заботилась о том, чтобы придумать свой собственный конец. Это было бы слишком трудно, так как он никогда не покидал меня.

Салем ходил вокруг кровати, его волосы торчали во все стороны от постоянного дерганья.

— Прошло уже десять дней. Десять гребаных дней, — его взгляд скользнул по моему телу, где я лежала обнаженная и безучастная на матрасе. — Что я могу сделать, Доун? Что я могу сказать, чтобы все исправить?

— Верни мне мои клыки, — мой голос был хриплым от неиспользования. — Чтобы я могла разорвать тебе глотку.

Он замер возле кровати. Неважно, что я говорила. Тот факт, что я что-то сказала, придал его лицу слишком много надежды.

— Я бы дал тебе твои клыки, если бы мог, — он придвинулся ко мне, оседлав мои бедра и обхватив ладонями мое лицо. — Черт, я бы тебе все отдал. Мою вену. Мою жизнь. Просто, пожалуйста, вернись.

— Ты чуточку опоздал, — я обнажила свои человеческие зубы в одеревеневшей, безжизненной улыбке.

— Мне очень жаль, — он прижался своим лбом к моему, и его голос был хриплым от отвращения к самому себе. — Так чертовски жаль. Я облажался, но я собираюсь исправить это. Просто поговори со мной.

Я уже сказала ему больше слов, чем он заслуживал, и желание сбросить его вес с себя становилось сильнее с каждой секундой. Но моя борьба возбуждала его. Любой признак жизни ободрял его.

Я закрыла глаза и ушла в себя, где чувства терялись под бесконечным черным небом.

— Нет, — его пальцы скользнули в мои волосы, сжимая пряди с осторожным собственничеством. — Вернись ко мне. Борись, Доун. Пожалуйста! Кричи на меня. Ударь меня. Вывали свои оскорбления, — его дыхание стало хриплым, клыки обнажились. — Бл*дь, ты мне нужна.

Мое сердце болезненно забилось, высекая искру из нашей мертвой связи. Я открыла глаза, но больше ничего не почувствовала. У него не было ни сил, ни желания снова разжечь эту связь. Вся сила в мире не смогла бы снова соединить нас вместе.

Холодная и неподвижная, я опустилась на матрас и отключилась от ощущения его веса на моих ногах.

— Что я с тобой сделал? — он перекатился на край кровати и уронил голову на руки, и напряженные линии его спины были искажены болью и чувством вины. — Что я наделал? Я никогда не собирался этого делать. Никогда не хотел причинить тебе боль. Я отправился к Макарии…

Ее имя на его языке выстрелило огненным ожогом в мою грудь. Он продолжал говорить, но я блокировала его голос, борясь с отчаянием, которое пробивалось сквозь мою защиту.