И я не собирался делать это, прячась издалека, как гребаный трус.

Вместо этого я приехал на похороны на машине, которую отец купил мне на шестнадцатилетие, — на черном Chevrolet Chevelle SS 396 1970 года. Машину, которую я угнал с территории Андретти за час до похорон.

Это было не так уж сложно.

Почти все либо готовились к похоронам, либо уже ехали на них. И когда я вышел из машины на кладбище, надев черные очки-авиаторы, которые подходили к моему приталенному черному костюму, я увидел, как несколько лиц с застывшими челюстями повернулись в мою сторону.

С тех пор как я уехал, мало что изменилось, и по реакции каждого на мое присутствие я мог сразу определить его ранг. Солдаты напряглись, их руки автоматически потянулись к оружию, которое, несомненно, было у них в кобурах под костюмами.

Капо, хотя и были напряжены, прилагали немало усилий, чтобы не реагировать, что само по себе было показательной реакцией. Они маленькие амбициозные засранцы, и любое проявление страха при моем появлении было бы равносильно трусости.

И наконец, рядом с закрытым гробом моего отца стояли Реньери, старый консильери, или главный советник отца, и новый капо Бастоне, младший босс или второй по званию в семье Романо.

У двух последних были стоические, но покорные выражения на мрачных лицах, но Ренье удостоил меня легкой, дьявольской ухмылки, которая была совершенно неуместна для данного случая и, следовательно, очень подобала Реньери.

Убийство, отлучение от семьи, четыре года спустя — и все, что я получил от Реньери, это чертову ухмылку.

Он сделал размашистый жест рукой, приглашая меня присоединиться к нему рядом с грандиозным гробом нашего отца, украшенным золотом и мрамором, с черными пятнами от струй, — роскошным и колоссальным, как раз тем претенциозным дерьмом, которое, как известно, предпочитал мой отец, пока был жив. Я бы не удивился, узнав, что отец выбрал его задолго до смерти, не желая, чтобы мы, простые смертные, облажались с выбором для него.

Будь мы с братом в лучших отношениях, я бы прошептал ему на ухо какую-нибудь остроумную шутку на эту тему, и мы бы устроили соревнование, скрывая смех перед тысячной толпой, пришедшей сегодня на похороны моего отца.

Вместо этого меня встретили насмешливой улыбкой и безмерным удовольствием от убийственного блеска в глазах Ренье. Я подозревал, что он позволил мне присутствовать на похоронах из уважения к нашему отцу, но не сомневался, что после похорон у него были на меня планы, связанные с пролитием моей крови в качестве катарсиса.

Что и привело меня к настоящему моменту.

Не прошло и четверти часа с момента окончания похорон, а я уже в подвале похоронного бюро, стою на коленях в луже собственной крови, от потери крови зрение мутнеет, а голова раскалывается.

— Отпустите его, — требует Ренье, и в его голосе звучит удивительная уверенность в себе, которой не было, когда я видел его в последний раз.

— Почему? — спрашиваю я, глядя в лицо дареному коню и не обращая внимания на то, что плюю на него.

Я изучаю Реньери, отмечая напряженность его плеч и мрачную линию рта. Позади него стоят Луиджи, консильери моего отца, и Маттиа, мой старший кузен и новый капо Бастоне, благодаря повышению Реньери до капо семьи.

На лице Маттиа ясно читается дискомфорт от близости между ним и моей кровью, но у него всегда был страх к крови. Мой отец всегда говорил, что он не создан для такой жизни, но папы, дяди Луки и дяди Габриэле, который умер вскоре после рождения Маттиа, уже нет. А кроме Маттиа, у нас нет других двоюродных братьев и сестер. Это значит, что у Ренье не так уж много вариантов на роль капо бастоне, если он хочет остаться в рамках сокращающегося генофонда.

На своем месте рядом с Маттиа Луиджи с суровым выражением лица смотрит прямо на Ренье. Интересно. Присутствие Луиджи означает, что у отца остались дела, которые он хотел завершить перед смертью. В противном случае Луиджи уже заменили бы, дали бы ему смешную сумму денег и он мирно уединился бы в роскошном флоридском особняке — по традиции Андретти для консильери, который хорошо служил своему боссу и семье, а я не сомневаюсь, что Луиджи служил.

Я изучаю язык тела Ренье и Луиджи, быстро догадываясь, что они скрывают от меня какой-то секрет. Большой. Который, учитывая ситуацию и дату, скорее всего, касается моего отца и уж точно меня.

Не в силах сдержаться, уголки моих губ превращаются в ухмылку.

— Что такого сказал папа, что тебя так разозлило, Ренье? — То, что Ренье бросает на меня взгляд, служит достаточным подтверждением, поэтому я продолжаю издеваться: — Он сказал тебе, что я его любимый сын? Признался тебе в этом на смертном одре? — Я притворяюсь, что не верю. — Ты ревнуешь, Ренье?