Милена сидит рядом со мной, ее спина прямая, а руки сцеплены на коленях, и кажется, что она ничем не интересуется. Но взглядом следит за разными людьми, которые молча входят в зал и занимают свои места. Она пристально смотрит на группу мужчин, только что вошедших в зал, и тихо бормочет. Я слегка склоняю голову набок, чтобы лучше ее расслышать.

— ...что это за похоронная атмосфера? — бормочет она. — Они оплакивают кучу денег, которые собираются потратить на безделушки?

Откинувшись назад, протягиваю руку вдоль спинки сиденья Милены. Меня бесконечно забавляет, какой сварливой она иногда бывает.

Большой экран на противоположной стене загорается, и я наблюдаю за женой, пока идет аукцион. По мере того как продаются картины, причем качество и стоимость каждой из них неуклонно растут, ее глаза становятся все шире. Она вздрагивает, когда ассистенты выносят большое фактурное полотно в оттенках черного, серого и красного.

— Картина настораживающая, — шепчет она.

Я перевожу взгляд на картину, на которой изображен обезглавленный олень, стоящий на чем-то, похожем на груду кухонных кастрюль. На ценнике написано двадцать тысяч долларов.

— Неужели кто-то это купит? — спрашивает Милена.

— Подождем и увидим.

Никто не делает ставки. Волне закономерно. Все знают, что у них нет шансов ее заполучить. Человек, принимающий телефонные предложения за своим столом в углу, поднимает руку.

— Сто тысяч, — восклицает он.

— Что? — реагирует Милена. — Кто выложит сто тысяч, чтобы иметь такое у себя дома?

— Пахан Братвы из Чикаго, — говорю я. — Картину нарисовала его жена. Она выставляет по одной картине на каждом аукционе, и он покупает их все, независимо от цены. Все остальные уже давно перестали делать ставки на ее картины.

— Люди иногда такие странные, — качает Милена головой.

Выбранная мной картина — натюрморт менее известного английского художника девятнадцатого века. Когда я делаю ставку, Милена медленно приподнимает бровь, но воздерживается от комментариев. Когда с картинами покончено, аукцион, как всегда, переходит к ювелирным изделиям. Обычно на этом этапе я ухожу, но сегодня решил остаться и понаблюдать за реакцией Милены на выставляемые украшения.

Я уже практически пришел к выводу, что Милена совершенно равнодушна к драгоценным металлам и камням, когда выставляют старинный золотой браслет. По дизайну в нем нет ничего особенного. В нем нет ни драгоценных камней, ни бриллиантов, просто солидный золотой браслет с выгравированными разрозненными цветочными элементами. Единственное, что в нем особенного, - это то, что он сделан в двенадцатом веке. У Милены загорелись глаза, и она наклонилась вперед к экрану, разглядывая крупный план над подиумом. Она совершенно не обращала внимания на все бриллианты, рубины и жемчуг, но сейчас, не моргая, смотрит на самый обычный на вид предмет. В примечании под изображением указана начальная цена в шестьсот пятьдесят тысяч долларов. Убедившись, что Милена не видит, что я делаю, поднимаю руку. Мое движение едва уловимо, но у аукциониста тонкий нюх.

— Черт, — бормочет она, все еще глядя на браслет. — Эти люди сумасшедшие.

Кто-то из первого ряда поднимает ставку до шестьсот шестидесяти тысяч долларов. Я снова поднимаю палец: шестьсот семьдесят тысяч долларов. Мужчина из первого ряда следует за мной. Я мог бы продолжать, но предпочитаю поскорее вернуться домой. Я снова поднимаю руку и сообщаю сумму.

— Один миллион, — объявляет аукционист. – Кто предложит больше?

— Господи, твою ж мать, — говорит Милена, глядя на аукциониста. — Я бы очень хотела одним глазком взглянуть на того сумасшедшего, кто заплатил миллион долларов за браслет.

Аукционист закрывает торги, и я пишу сообщение своему банкиру. Он всегда наготове и знает, что деньги должны быть переведены немедленно и без вопросов, независимо от суммы.

— Пойдем, — встаю и беру Милену за руку, ведя ее к столу у входа.

— Один миллион. И часто такое бывает? Я имею в виду, кто так делает? Я понимаю за картину. Людям нравится развешивать их у себя на стенах... Ну же, согласись, это своего рода сумасшествие.

Милена тихо лепечет, пока подхожу к стойке для подписания бумаг и подтверждения того, что картина будет отправлена по моему обычному адресу. Клерк принимает документы, и я указываю на прямоугольную бархатную коробку. Как только он приносит ее, я достаю браслет.

— А что, если кто-то его украдет? — продолжает Милена. — Такие вещи застрахованы? Один миллион. Как по мне, так это просто возмутительно.

Я поворачиваюсь и вижу, что Милена снова смотрит в аукционный зал, уставившись на большой экран, где все еще висит фотография браслета.

— Куда надеть-то нечто подобное? Что если... — продолжает она, стоя передо мной, уперев руки в бока.