Доктор сказал, что я не должен к ней прикасаться, но она сейчас в бреду и, вероятно, не понимает, что происходит вокруг. Я больше не могу бездействовать. Я кладу ладонь ей на спину, поверх одеяла, и легонько поглаживаю. Она не отшатывается, и я перебираюсь на кровать позади нее, стараясь не прикасаться к ней всем телом, и продолжаю гладить ее по спине. Спустя некоторое время плач прекращается. Я убираю руку, собираясь встать, как вдруг девушка поворачивается и зарывается лицом мне в грудь. Я лежу, не смея пошевелиться, не решаясь дотронуться до нее, но и не в силах отодвинуться. Ее горячее дыхание обдает мою грудь, когда она лежит, сжав руки в кулаки и зажав их между нашими телами. И все еще дрожит.

До меня доносится едва слышный шепот:

— Еще.

Я смотрю на нее сверху вниз, не понимая, что она имеет в виду.

— Пожалуйста.

То, каким шепотом она это произносит, опустошает меня. Словно крик о помощи от утопающего. Медленно кладу ладонь туда, где, как мне кажется, находится ее спина. Не могу сказать точно, так как она укрыта одеялом. Я провожу рукой по ее спине, вверх, затем вниз. Девушка вздыхает, прижимается ближе и зарывается носом в мою шею.

Наверное, уже рассвело, но не уверен, потому что задернул тяжелые шторы на окнах. Надо бы поспать. Сегодня днем у меня встреча с паханом, после которой я буду торчать в клубе по меньшей мере до трех часов ночи. Вместо того чтобы сделать так, как посоветовал доктор, — уйти в другую комнату — я остаюсь на месте, с девушкой, имени которой даже не знаю, и глажу ее по спине, пока ее дыхание не выравнивается и она снова не засыпает.

Дверь напротив огромная, из самого темного дерева, которое я когда-либо видела. С того момента, как я проснулась, прошел, наверное, час. Но не могу сказать наверняка. На стене висят часы, они тихо тикают, но не разглядеть ни циферблата, ни стрелок. Судя по свету, проникающему между портьерами, сейчас, наверное, полдень.

Мне очень хочется в туалет, но я боюсь встать с кровати. Последнее, что помню, — это как выбежала из комнаты мистера Миллера, ориентируясь по желтым линиям коридора, и нашла дверь с табличкой «Выход». Я не имею ни малейшего представления о том, где нахожусь. Не знаю, как сюда попала. И понятия не имею, что со мной сделают. Меня трясет. Боль между ног все еще ощущается, но уже не так сильно, а голова болит так, что кажется, будто она сейчас лопнет. В остальном я чувствую себя хорошо. По крайней мере, физически. А психически? Психически я тоже чувствую себя хорошо. На самом деле даже очень хорошо.

Но ничего хорошего быть не может.

Дверь открывается, кто-то входит, потом резко останавливается. Мужчина — это я могу различить даже с такого расстояния. Он высокий и очень мускулистый, одет в черную футболку и мешковатые черные брюки. Волосы у него либо темно-русые, либо светло-русые. Вот и все, что я могу разглядеть. Оставалась неделя до запланированной операции на втором глазу, но тут… все случилось. Врач сказал, что рассчитывает исправить мою близорукость практически полностью.

Мужчина стоит на месте, и мне интересно, как долго он собирается просто на меня смотреть.

— Доброе утро, — наконец произносит он, и приятные мурашки пробегают по моему телу. Я никогда в жизни не встречала человека с таким глубоким голосом. — Как ты себя чувствуешь?

Я щурю глаза, пытаясь разглядеть его получше, но по-прежнему вижу лишь размытую фигуру.

Мужчина делает неуверенный шаг вперед.

— Ты можешь сказать мне свое имя?

Я могу, но сейчас мне не хочется говорить. Не знаю, почему. Просто не хочется. Еще шаг. Он уже посреди комнаты.

— Твоя семья, наверное, за тебя беспокоится. Можешь дать мне их номер, чтобы я им позвонил? Чтобы они могли приехать и забрать тебя домой?

Да, мои брат и сестра, наверное, сходят с ума. Меня не было дома два месяца. Артуро наверняка места себе не находит, не зная, где я и что со мной. Он был для меня и сестры и отцом, и матерью с тех пор, как нам исполнилось пять лет. А Сиенна, о боже, не могу даже и думать об этом. Я должна позвонить им и сообщить, что со мной все в порядке.

Тошнота подкатывает к горлу. Я не хочу звонить Артуро, потому что мне придется рассказать ему, что случилось. Что я сделала. Я не хочу, чтобы моя семья знала, что их сестра — проститутка и наркоманка. Они наверняка скажут мне, что все будет хорошо. Меня бьет дрожь. Ничего не будет хорошо.

Ничего и никогда не будет хорошо.

— Что случилось? — спрашивает мужчина и делает еще шаг ко мне.

Наверное, они думают, что я мертва. Ну и хорошо. Так даже лучше. Я не стою их беспокойства. Я никогда не смогу посмотреть им в глаза. Той сестры, которую они знали, больше нет. Ее не стало. А вместо нее — это мерзкая, грязная особа, которая позволяла мужчинам ее насиловать и продавать ее тело, а сама ничего не делала, чтобы это остановить. Ничего! У меня стучат зубы, и я не могу дышать.

— Пожалуйста, скажи мне, что случилось.