Или как в том затасканном хорроре — сдох и сам этого не понял.
Мечусь неприкаянным духом над остывающим мешком с костями и никак не вкурю, что мне надо наверх. Кто меня наверх пустит, врата в рай для таких ублюдков, как я, на сто замков опечатаны. Мне, прямым маршрутом, такси до гиены огненной давно оплачено. К дружбанам рогатым, что покрепче распивать и пытать тех, кто похлеще при жизни отметился.
Двигаюсь. Дышу.
Морок окончательно сбрасывается, когда по крышке башкой от безысходности биться начинаю. Хрипучим пулеметом выдыхаю и тут же всю менделеевскую отработку обратно в нутряк загоняю. До жжения и спазма сосу воздух, чтобы хоть каплю кислорода выхватить.
От гипоксии зрачки черными пятнами рябит, хотя итак нихуя не видно.
Обездвижен. Ослеплен.
Даже собственный ор на мембрану слуха с приглушкой ложится. Как по вате каждый звук растекается, потом по капле и с отсрочкой дает знать, что он вообще был произнесен. Матами в три этажа каждый сантиметр этой коробки — душегубки обкладываю.
Ебать!
Как из этого саркофага выбраться. Не всем такой шанс выпадает: умри, либо воскресни. Второй варик, определено, с радостью трактуется. Мне не впервой восставать из мертвых, но разница такова — до этого все было чисто гипотетически.
Искать меня некому. Беспокоиться кроме Вавилова тоже никто не станет. Да, и он в Лондоне. Спохватится, если суток через трое на связь не выйду. Пока прикатит с туманного Альбиона , я уже конкретным жмуром окажусь, но в графе биографии так и запишут: без вести пропал.
Да, ну, нахуй!
Холодный пот прошибает по позвоночнику. Давлюсь густой субстанцией желчи, подступившей к горлу. Сглатываю и на натужном рывке носом, земельную пыль в бронхи забиваю. Кашлем рву на ошметки гортань, пока эту проголкую дрянь слева от себя не схаркиваю.
Что за мразь додумалась меня живьем закопать. Что за трусливая тварь побоялась лицом к лицу встретиться. Ворует, сука, мою фишечку — исподтишка гадить.
Сдвигаюсь, насколько возможно, чтобы в своей же слюне не вошкаться. Уже осмысленно кулак в потолок врезаю. Бью. Прицеливаюсь, снова бью. Глазами до рези в одну точку въедаюсь. Располагаю локоть, тесно прижав к корпусу, чтобы хоть какой–то ориентир в траектории спроецировать.
Нихера не выходит, по мозгам, будто мокрые плетки нахлестывают. Усилий немерено приходиться прилагать, чтобы одно и то же место четко атаковать. Пробить хоть небольшую трещину. А дальше..
Но бездействовать ни в коем случае нельзя, иначе придется думать. Затем осозновать последствия — от чего вперед я загнусь, от обезвоживания, или от голода. Об этом еще рано но...столько всего разного в голову лезет, что я теряюсь о чем вперед беспокоиться.
Счесываю всю кожу на костяшках. Стачиваю и не обращаю внимания, как теплая струйка к запястьям течет. До крови кисть разворотил, но наглотавшись адреналина, ни боли, ни ломоты не чувствую.
Когда двадцать восьмой удар с коротким интервалом следует. Мне поверх гроба, как ответ, за все старания воздается.
Скрежет, затем скребок, еще скрежет, и я очень надеюсь от лопаты.
Плевать, кто именно, откидывает землю, но сердце стопорится, и даже облегченный кивок выражает, передохнув от той бурной деятельности, что до этого наворачивало. Пульс с двухсот, как на спидометре до стабильных восьмидесяти выравнивается. Как пенсионер на пустой трассе следит за грузовиком спереди, так я, не отрываясь, в темноту над собой вглядываюсь.
На шизоидном порыве все движения по ту сторону комментирую. Ледяной эфир по венам стекается при одной мысли, что меня собственный разум наебывает. Но я эгостично надеюсь, что везение и в этот раз не подведет. Зашкварно в такой ссыкотливой позе перед глазами приличного общества блистать, но что поделать. Не я решал, а за меня решили.
Крышка со скрипом отлетает. Склонившийся Макс, которого я расплывчато узнаю по щуплому силуэту в свете фар, едва во весь голос не принуждает, кринуть от радости — Свои.
Выкладываю руки на бордюр и миг восстания весьма феерично испорчен, потому что у меня тупо затекли ноги. Пересаживаюсь на край, и чтоб совсем не ронять авторитет, поднимаюсь, пренебрегая поданной рукой.
— Сигареты есть, — максимум, что способен сейчас выразить.
Макс неловко шарит по карманам и, не отрывает взгляд, от зияющей позади ямы.
— Ты блядь…они блядь… — заикаясь таращится, потом все-таки достает, из угвазданной в земле куртки, помятую пачку.
— Кто они? — Сиплю надорванной глоткой один вопрос, что засел тонкой иглой в голове, и сжимаю кулаки.
Макс от моей реакции щимится, отступая подальше.
Странно на меня действует перфоманс с захоронением, вроде и остаюсь собой, тем же голодным до эмоций псом, но под наплывом всей псевдо психологической херни, что лучше один раз увидеть, чем сто раз себе внушить. Понимаю, что жить я все же хочу, хотя бы ради того, чтоб разделаться с гнойной шайкой.