— Карин, что с тобой? Все нормально? — осторожно срезаю вопрос.

Сука! Опасаюсь располосовать ее уязвимость до крови. Как не заметить тремор и удушье. Кислород с натягом меж ее губ просачивается. Грудная клетка совсем не шевелится. Бледные губы кажутся обескровленными.

Рот в рот ее реанимировать?

Насмешка вяло подбадривает. С лютого разворота входит позыв — протянуть руку. Утешить. Сиюминутно жалею о допущенной грубости. Отклоняю запрос, так неудачно сгенерированный нервной системой — приласкать и дать понять, что ничего плохого ей не сделаю. Никогда не даю пустых обещаний.

Карина сама решила лечь под Германа. Приняла его условия взамен брюликам. Не я ее толкал, пересечь проторенный путь. Комната и прочее — их больное воображение. За "прочее" и требую искупления . Бог простит и утешит. А я — нет.

Присаживаюсь рядом. Едва — едва касаемся. Вылетев из колеи, позволяю сознанию бороздить свободно .

Молния не попадает в одно и то же место дважды. Карине не повезло . Не очень мне нравится, что она послужит громоотводом. Но оцениваю рационально. Выходов не так много. Пустить пулю Стоцкому в лоб мягко и гуманно. А без ее, скажем так, помощи. Ближе чем, на расстояние выстрела, не подобраться.

— Что Ада тебе сделала? За что мне расплачиваться? — ее шелест острее заточенного лезвия. Мне мерзко. По — другому не классифицировать скопившуюся тяжесть в груди.

— Это тебе знать не обязательно.

— Чего ты хочешь? — спрашивает безжизненно.

— От тебя требуется, лишь раздвигать ноги и делать все, что я прошу. Ничего сверхъестественого, как видишь. Одевайся Каринка, а я пока бывшую проведаю, — спускаю сарказм, как напутствие .

Силуэт психа обрел физическую оболочку. Тимур Северов. И я не ошиблась, отыскивая в нем подвох.

Забегаю в спальню и свято верю, что запор помешает проникнуть внутрь.

Ему ничего не помешало украсть телефон, вскрыть его и узнать пароль от ворот и системы безопасности. А тонкая застежка на двери, которая служит больше декором, нежели защитой, его остановит.

Страх?

Странно, но во мне осталась незначительная часть этой пагубной эмоции. Я умею быстро восстанавливаться и обретать контроль.

Да, разбита. Да, вымотана. Но я, ни в чем не виновата. Расплачиваться мне не за что.

Упрямство поддерживает необходимый потенциал. Самобичевание убирает взведенный курок от виска. Такова природа замещения. Когда мне плохо или страшно, включается защитный механизм. Я могу сколько угодно биться в исступлении, рыдать. При условии, что никто не видит. На публике же возникает невозмутимый айсберг. За него и держусь, стылый лед оберегает внутренности от тряски.

Моя уязвимость — это привилегия, которой Северов воспользовался незаконно. Дважды попал в те минуты, когда вскрываются раны. Когда они видны. Когда я не могу дать отпор. Закат, для меня, имеет свойство вспарывать вены. Багровым пламенем выжигать клеймо еще одного дня.

Тимур сильно ошибается, предполагая, что я безропотно стерплю его посягательства.

Да хрен там, я тебе позволю все разрушить. Рушить — то нечего. Все уже давным — давно в обломках. И я не позволю превратить мое существование в пыль.

Завернувшись в халат, лихорадочно соображаю, как поступить. Арсу не позвонить. Уехать я тоже не могу. Бентли так и остался на офисной парковке. Бежать же, вовсе бессмысленно. Дом по всем канонам люксовых берлог оснащен гардеробными. В конце коридора, для каждого члена семьи отдельно. Именитый архитектор не учел запасной выход в проекте.

Проскользнуть за теплой одеждой, это почти одно и тоже , что выйти с транспарантом оповещающим Аида о моих планах. Короткий халатик не позволит добраться даже к соседям. Парадоксально звучит, но я заперта в западне роскоши. Тимур меня ни за что не отпустит, пока не возьмет то, зачем пришел.

Зачем, кстати?

Поиграть как кошка с мышкой? Отпустить и снова изловить? Безумия в нем примерно столько же, сколько и во мне. Силы и нацеленности, гораздо больше, поэтому уповать на диалог, совсем не тот метод воздействия.

Игнорировать? Прогнать его прочь? Избавиться? Каким образом?

Злюсь непомерно от беспомощности. Голова пухнет от того, как усиленно порываюсь ее нагружать.

Зверя не сложно утихомирить, если не показывать свой страх. Но с этим я припозднилась. Вывернулась наголо перед дверью спальни. Выдала как последняя дура карт — бланш и дальнейший план по запугиванию.

Это то, чего я опасаюсь, стоит Герману оповестить о своем праве, пользовать мое тело. Не так часто, как это принято у нормальных людей на пороге брака по расчету. Раз, в два–три месяца, в остальное время меня не интересует, где нелюбимый и немолодой человек справляет свои потребности. Я итак, слишком долго прихожу в себя после уничтожающих действий. Его фетиш одно из условий договора. Нерушимая и непререкаемая часть моего пребывания. Связываю ему руки тем, что не разрешаю выключать свет.