Густой поток студентов, спешащих по лестнице, толкает меня в противоположную сторону. Я чувствую себя беспомощной щепкой в бурной реке, которая несет меня в неизвестность. Сопротивляться у меня нет сил, я выжата, как лимон. Голова кружится от бесконечного гула и шума, но я не могу позволить себе расслабиться. Нужно найти укрытие, спрятаться, хотя бы на мгновение. Отстаивать свое право на существование в мире, где всё измеряется понтами и яркой запоминающейся внешностью – это очень тяжело, когда ты не обладаешь вышеупомянутыми критериями.

Чем я им всем помешала? Поправляю на носу очки в тонкой оправе и, пытаясь слиться со стеной, двигаюсь в сторону нужной мне аудитории. В холле в ожидании лекции собрались студенты со всего потока. Все заняты своими делами, пацаны клеят хихикающих девчонок, кто-то пытается за две минуты усвоить материал, предоставляемый нам в течение месяца, а я несказанно рада тому, что здесь пока что до меня никому нет дела. Пока кому-нибудь не стало скучно.

Присаживаюсь на крайний свободный подоконник и достаю из кейса наушники, пытаясь ими заглушить бесконечный гам, от которого нещадно трещит голова. Устремляю бездумный взор в окно, за которым начинают сгущаться тяжелые свинцовые тучи, и в очередной раз думаю о том, почему в нашей жизни принято быть, как все? Как, вот, Софа из параллели, которой Марк сейчас сует ладошку в трусы, зажав в углу. Интересно, они всерьез думают, что, прям, не видно и непонятно?

Или, как кучка мажориков, держащихся обособленно даже среди этой клоаки? Они беззастенчиво выпускают белые густые клубы пара от вейпов прямо посреди этажа и даже не думают о том, что им за это может что-то быть. И правильно думают, ничего им за это не будет.

Гашу в себе скучающий зевок и вздрагиваю от очередного резкого толчка.

- Блин! – тихо шиплю себе под нос и наклоняюсь за, выпавшим из уха, наушником.

- Ой, - с притворным сочувствием мерзко восклицает Костя Сазонов - редкостный выродок, по которому зона плачет уже несколько лет, и медленно, с особым садизмом давит кроссовкой, под которой я слышу жалобный хруст пластика и стихнувшую музыку.

Обидно. До слез. Мне их папа подарил на мое девятнадцатилетие. Но я давно научилась не показывать этим мерзким гоблинам своих слез. Для них это все равно, что доза для наркомана. Поднимаю глаза, глядя прямо в его нахальные смеющиеся темные "бусины" и в очередной раз ощущаю, как в районе солнечного сплетения начинает печь. В последнее время так происходит всё чаще, когда я злюсь. Психолог говорит, что это последствия невыплеснутой агрессии. Мол, гневаюсь, а сказать и сделать ничего не могу. Чувство не из приятных.

- Козел, - тихо бормочу, опустив ресницы, и достаю из уха второй наушник, бросая под его ноги. – На, дави, если тебе в этой жизни больше ничего не приносит счастья, мне не жалко.

- Как ты меня назвала? – нависает сверху, корча мерзкую недовольную рожу.

- Козел, говорю, - упрямо повторяю, отлично зная, что сильно об этом пожалею. Но с каждым днем мне становится всё сложнее держать язык за зубами. Скорее всего, я просто устала бояться. – Это у тебя из-за нездоровой любви к наушникам, Сазонов, слух испортился…

- Ты че, мышара, храбрости где-то хлебнула? – резко хватает меня за капюшон толстовки и дергает вверх так, что мне приходится практически встать на носочки.

В груди уже не просто печет, там натуральным образом кипит лава, от чего становится по-настоящему больно, и это меня волнует даже чуть больше, чем то, что меня сейчас придушат воротом собственной кофты.

- Тебе, может, целку порвать, чтобы ты в следующий раз за языком следила? – до дрожи противно хрипит мне в висок, обдавая тошнотворным дыханием с запахом дешевых сигарет. – Или ты уже того…? Хотя, кто на тебя в здравом уме залезет, - ядовито ухмыляется и перехватывает капюшон плотнее, затягивая на моем горле петлю.

Крепко жмурюсь, борясь с отвратительными болезненными ощущениями, и краем уха слышу совсем по близости свист, на который реагирует и мой мучитель.

Мгновение, и я чувствую свободу. Сгибаюсь пополам над подоконникам, откашливаясь от недостатка кислорода, и понимаю, что гомон за моей спиной лишь усилился. Боязливо поворачиваюсь на звук и замираю, увидев, как парень по имени Влад, учащийся с нами на одном потоке, удерживая Сазонова одной рукой за горло, прижимает его к стене. Я вижу только его светловолосый затылок, зато у Сазонова отлично вижу выражение, испуганных до смерти, глаз.

- Нравится? – слышу тихий вкрадчивый голос Влада, когда он легко поднимает руку выше, заставляя хрипящего урода практически оторваться от земли.