Кроме крови у меня на груди, на моей коже больше нет никаких следов. Что злит меня еще больше. Ничто больше не бросает мне вызов. Я сжимаю челюсть, разворачиваюсь, масса людей расступается, как Красное море, оставляя мне открытый путь к выходу.

— Деньги за ставки, — один из парней постарше, управляющих этим хаотичным дерьмом, прижимает смятые купюры к моей груди. Я смотрю на них, потом снова на него.

— Оставь себе, — ворчу я.

Мне не нужны эти деньги. Он мог сделать с ними все, что угодно, я боролся не за деньги. Я дрался, потому что если не это, то я кого-нибудь убью.

Я быстро хватаю свою кожаную куртку, легко набрасывая ее на плечи. Моя футболка валялась где-то в грязной траве, и я не чувствую необходимости ее искать.

Мое дыхание начинает выравниваться, пока я иду к своей машине. Даже если бой был безрезультатным, выпустив хотя бы немного своей ярости, я смогу сегодня заснуть. Учитывая все происходящее, сон не то, что я могу потерять.

Как только я поворачиваю ключ зажигания, из колонок раздается музыка. Звук тяжелый и бодрящий. Моя левая рука крепко сжимает руль, и я вижу, как белеют окровавленные костяшки пальцев. Они пульсируют так сильно, что это почти приятно.

Я быстро включаю передачу, готовый к поездке в дом моих родителей. Двадцать восемь тысяч квадратных футов, девять основных спален, десять запасных, семь ванных комнат, двадцать шесть акров, а между мной и моей семьей все еще недостаточно места. Моя хватка крепнет, в следующем месяце я должен лететь на Восточное побережье. Между мной и ними будет целая страна.

Вместо этого я застрял здесь еще как минимум на год, гоняясь за призраком.

Резко поворачивая направо, сворачиваю на нашу подъездную дорожку. На дороге, укрытой высокими деревьями, асфальт на мгновение заканчивается перед большими воротами, закрывающими въезд. Я нажимаю кнопку на пульте, чтобы они автоматически открылись, проезжаю мимо них в поместье моей семьи.

Миновав безвкусный мраморный фонтан, я легко въезжаю на свое парковочное место. Ни одной машины здесь нет, значит, дома никого. Впрочем, это не имеет значения, даже когда они здесь, я для них невидимка.

Я всегда был таким.

Молния сверкает в небе за домом, на долю секунды озаряя туман, затем, когда я иду к двери, землю под моими ногами сотрясает гром. Клавиатура светится под моим прикосновением, я ввожу свой пароль и вхожу внутрь.

Когда мои родители и брат здесь, этот дом сияет светом. Его сияние видно сквозь деревья на дороге. Экстравагантные вечеринки, семейные ужины, на которые меня никогда не приглашают. Но когда они уходят, остаюсь только я и тьма.

Стук моих ботинок эхом отдается от пола, шаг за шагом, пока я не оказываюсь на кухне и не включаю кран. Опускаю свои распухшие руки под теплую воду. Кровь начинает стекать в канализацию, во всяком случае, часть ее. Другая часть застревает между пальцами, уже засохшая.

В доме не должно быть шума. Все должно быть так, как всегда, когда я здесь.

Мертвая тишина.

Только это не так. Мои уши улавливают знакомый щелчок, за которым следует звук разгорающегося кремня.

— Пытаешься меня напугать? — говорю я вслух, медленно вытирая руки, прежде чем повернуться.

Я вглядываюсь в темноту гостиной, лицо освещено единственным пламенем его зиппо, когда он перебирает ее между пальцами. Я замечаю одну-единственную спичку у него во рту, сбоку выглядывает алый кончик.

Он откидывается назад в кожаном кресле со скошенными углами, руки лежат по бокам, и он смотрит на меня сквозь темноту.

— Если бы это было так, ты бы меня не услышал, — парирует он.

Я сажусь в кресло напротив него. Дергаю за шнур лампы, освещая комнату янтарным светом. Как только я погружаюсь в старый материал, упираясь руками в колени, я слышу шаги позади себя. Но не пытаюсь оглянуться через плечо.

— Тэтч. — приветствую я, видя, как его тень проходит мимо меня, занимая место слева от нас.

При росте шесть футов четыре дюйма1, Тэтчер — самый высокий из нас. И его рост — это не то, что пугает в нем людей.

Он закидывает одну ногу на другую, упираясь лодыжкой в колено:

— Ну что, разбил голову бедному ребенку, Али?

Я скрежещу зубами, этот напыщенный мудак знает, что я ненавижу, когда меня так называют. Знает это с тех пор, как мы стали друзьями, но он был бы не он, если бы не пытался залезть кому-то под кожу.

Видите ли, в венах Тэтчера текла ледяная вода, а в моих — кипящая.

— Ты действительно хочешь поговорить о том, что заводит людей, Тэтчер? — Я поднимаю одну бровь, рассматривая его костюм от Армани. Я уже давно научился не задаваться вопросом о его экстравагантном гардеробе.

— Я бы не хотел, чтобы тебе снились кошмары, — ухмыляется он, и я не могу сдержать ухмылку, которая появляется на моем лице.