— Я хочу посмотреть, нет ли у неё немного бекона. Я сегодня не в настроении для готовки.

Я хмурюсь, когда Джейн исчезает в своей квартире, и не могу не думать о том, что Джейн — последний человек, который должен иметь запасные ключи от квартиры Оливии.

Она возвращается и отпирает дверь Оливии. Как будто она хозяйка, девушка входит и идёт прямо к холодильнику. Я смотрю, как она достаёт оттуда продукты, прежде чем войти в гостиную.

— Чёрт возьми, здесь только бекон из индейки. Это просто необходимо, — бормочет Джейн.

Я игнорирую её и оглядываюсь. Здесь уже не так чисто, как раньше. Раньше каждый раз, когда я заглядывал в квартиру, можно было видеть, как блестит кофейный столик. Теперь он покрыт слоем пыли. Я снова смотрю на кухню и вижу груду старой посуды. Пустые кофейные кружки валяются на кухонной стойке.

Я не знаю, почему я здесь. Не то чтобы мы были друзьями. Может быть, потому что я чувствую, что несчастный случай отчасти произошёл и по моей вине? Кто знает?

Джейн бросает ключи на стойку и собирает в охапку всё, что только что взяла из холодильника.

— Ключи оставь себе. В холодильнике больше нет ничего, что мне было нужно, но Оливия больше не ходит по магазинам.

Я смотрю, как Джейн уходит, и просто качаю головой. Стервятник — вот кто эта женщина. Я беру ключи со стойки, кладу их в карман и медленно иду в сторону спальни.

До аварии Оливия боялась меня. Я ненавидел её, но это было необходимо, чтобы держать её подальше от моей жизни.

Забавно, я присоединился к социальным службам, потому что хотел что-то изменить. Я хотел помочь детям, которые застряли с худшими из худших из возможных родителей. Я хотел помочь этим бедным детям выбраться из тьмы на свет, но их тьма поглотила и меня целиком. Теперь место, где мне удобнее всего, — во тьме.

Я знаю, что Оливия работала в больнице неподалеку отсюда. Очевидно, её форма выдавала это, но я слышал, как она говорила с Джейн о детях, с которыми работала. Она работала с неизлечимо больными, но всё же продолжала озарять всё вокруг своим светом — словно давая этим бедным детям проблеск рая.

Раньше она была ангелом-хранителем.

Я останавливаюсь в дверях спальни и смотрю на беспорядочный комок одеяла с маленьким свёртком под ним.

Я прочищаю горло, и это всё, что нужно, чтобы одеяло отлетело в сторону и широко раскрытые глаза Оливии находят мои. Она открывает рот, и я вижу, как краска отливает от её лица.

Я вижу красные отметины, почти как вены, вплетённые в её фарфоровую кожу — и наконец понимаю, почему она пряталась.

Я не видел повреждений, нанесённых аварией под всей той кровью. В тот день, когда она вернулась домой, волосы девушки закрывали шрамы. Теперь я ясно вижу каждый шрам, болезненно запутанный, покрывающий половину её лица. Один шрам начинается в уголке верхней губы, и он тянется через щёку, создавая впечатление, словно она вот-вот улыбнётся. Он доходит до самого её уха. Это самый длинный из шрамов.

— Джейн, — говорю я, и мой голос звучит хрипло.

Я прочищаю горло и понимаю, что хриплю, потому что меня переполняют эмоции. Помимо чувства вины, я испытываю чувство сопереживания. Но в основном я чувствую, как волна чрезмерной защиты захлёстывает меня. Кто-то должен присматривать за этой женщиной, потому что она не в состоянии сделать это сама.

— Джейн оставила твои ключи после того, как вычистила холодильник, — говорю я, и на этот раз мой голос звучит напористей. — Тебе нужно встать.

Её глаза больше не широко раскрыты, но вместо этого наполнены тем же отчаянием, которое я видел, когда она вернулась, — отчаяние, которое танцует в тени, заманивая тебя в яму, из которой ты не можешь выбраться.

И будь я проклят, но она зовёт меня. Это так громко и ясно, что я не могу игнорировать это. Оливия зовёт ту часть меня, которая просто хочет помочь, и я знаю, что не смогу оставить её тонуть в этой депрессии.

Глава 7

Оливия

Я всё ещё в шоке от того, что Мейсон Кроу стоит в моей спальне. Несколько месяцев назад одного этого было бы достаточно, чтобы вселить в меня страх. Теперь я смотрю на него, чувствуя раздражение и смущение.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — произношу я, вставая.

Мои ноги онемели от недостатка физических нагрузок.

Он удивляет меня ещё больше, когда подходит ко мне, и я застываю в ужасе, когда он тянется к моему лицу — к покрытой шрамами стороне. Он убирает волосы, и я едва чувствую, как его пальцы скользят по моей щеке.

— Как только рана заживёт, она не будет красной. Почему ты перестала работать? — спрашивает он так, как будто мы были друзьями.

Жизнь возвращается в моё потрясенное сознание, и я отступаю от него.

— Это не твоё дело. Убирайся, — выплёвываю я ему эти слова.