— Вот и хорошо, — Герман улыбнулся. — Прости, но сегодня мне нужно уйти пораньше. Я уже и так скопил столько работы, что теперь с ней еще попробуй разобраться. А ты ложись и отдыхай. Я, как обычно, завтра утром приеду. Может быть, тебе что-нибудь привезти?

— Если можно, я бы очень хотела булочек с апельсиновой начинкой, которые Евгения печет.

— Хорошо, организуем, — Герман на прощание поцеловал меня и ушел.

Твердо решив не мучать себя напрасными страхами, я еще немного пободрствовала, проверила на телефоне почту, убила время в какой-то дурацкой игре с разноцветными шариками и легла спать.

Конечно, то состояние, в котором я находилась, трудно было назвать нормальным сном. Мало того, что любое резкое и неосторожное движение отдавалось тянущей болью внизу живота и пояснице, так еще в голову лезли всякие неприятные мысли. Вроде бы и получалось задремать на несколько минут, но различные неясные кошмары, связанные с дочерью, заставляли меня тут же проснуться.

Я понимала, что нельзя себя так изводить, но разве можно приказать страху отступить? У меня не получалось хладнокровно принимать всю эту ситуацию и просто тихо ожидать, когда всё закончится. Но именно в этом и заключалась вся моя проблема, я ничего не могла сделать, кроме того, что ждать.

Позже, уже когда давно перевалило за полночь, кто-то ходил туда-сюда по коридору, из-за чего я тоже в конце концов так и не смогла нормально заснуть. Домой хотелось просто невероятно, но приходилось убеждать себя, практически ломать, чтобы быть сильной.

Ближе к утру я всё-таки сумела немного поспать, но всё равно умудрилась встать пораньше, так как скоро должна была прийти медсестра с Викой для кормления. Время шло, но никто не спешил приходить. Я старалась мысленно считать до десяти и на каждый раз делать вдох, а затем медленный выдох. Что-то было не так, я это сердцем почувствовала. Дело здесь не в беспочвенных страхах, нет. Эту гадость я могла хорошо отличить от настоящего ощущения неестественности, что вдруг окружила меня, окутала, будто ядовитые пары опиума. Но по какой-то неизвестной причине, все молчали и не желали ставить в известность.

Превозмогая несущественную, но всё же ощутимую боль внизу живота и пояснице, я обула тапки и осторожно вышла из палаты. В коридоре ощущалась какое-то непонятное лихорадочное оживление. Я никого здесь не знала, кроме моей медсестры и акушера. У меня была отдельная палата, что автоматически исключало любое соседство с новоиспеченными матерями. Если честно, то я сейчас жутко пожалела о том, что нахожусь одна. Видимо, ощущение моей отдаленности от всеобщего мира еще долго будет меня преследовать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Вдруг показалась моя медсестра. Она выглядела очень напуганной и бледной. Худенькая хрупкая женщина лет тридцати с миловидным личиком и большими карими глазами, что сейчас были красными, будто от слёз. Тревога буквально завопила внутри меня и застучала молоточками в висках.

— Что-то случилось? — дрогнувшим голосом спросила я, перехватив медсестру за локоть.

Она глянула на меня так, будто я была ее самым большим кошмаром. Меня всю передёрнуло, а мороз гуляющий вдоль позвоночника, неожиданно превратился в острые осколки и впился в грудь.

— Где моя дочь? — мой голос прозвучал угрожающе, хотя я совсем этого не хотела.

— Я ни в чем не виновата, — медсестра всхлипнула, резко высвободилась и куда-то убежала.

То, что творилось у меня в душе трудно было описать словами. Такая гремучая смесь из злости и паники заставляла забыть о том, что я еще не могу легко перебирать ногами и вообще быстро передвигаться. Но сейчас мое физическое состояние меня беспокоило меньше всего. Всё мое внимание сконцентрировалось на том, чтобы получить хотя бы один внятный ответ. Весь внешний мир на какую-то долю секунды прекратил для меня существовать. Я просто шла вперед, желая поскорей покинуть пределы коридора и оказаться в холле.

Когда я достигла своей цели, то тут же замерла, увидев Германа. Он кричал как сумасшедший на докторов, акушеров и медсестёр, даже на пожилую уборщицу, которая явно так не кстати оказалась в центре чужих неприятностей. Герман буквально весь трясся от неконтролируемой злости, а я просто стояла, будто ногами в пол вросла и слова понять не могла.

— Герман? — тихо позвала я, словно кто-то сжал мне горло и громче сказать уже совсем не получалось.

Муж перевел на меня свой сердитый взгляд и на несколько секунд застыл на месте. Да почему все так по-дурацки реагируют на меня? Я видела, будто в замедленной съемке, как гнев в потемневших глазах Германа растаял, уступая место растерянности, страху и такому необъяснимому чувству, будто муж взглядом говорил мне, что ему жаль, что он не специально подвел нас.