— Уходи! — крикнул Лерой, и я тут же резко проснулась.

Его голос, полный свирепости, всё еще звенел у меня в голове, словно бы всё происходило наяву. Волны страха медленно начали спадать, но сердце всё еще беспокойно билось в груди. Не знаю, сколько я спала, но видимо, не так много судя, по тому, что многие в салоне еще не проснулись.

На душе было как-то тревожно из-за увиденного кошмара. Ужасающие черные руки, всё еще стояли перед глазами, и это выражение лица Лероя… Я нащупала в сумке конверт и по телу тут же пронеслись иголочки. Эта вещица всё еще хранила в себе энергетику Дьявола, она была едва ощутимой, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы взбудоражить мои нервы.

Я хотела и в то же время жутко боялась прочесть то, что написано в письме. Глянув на мирно спящих Калэба и Амис, я собралась с духом и открыла конверт. Идеальный ровный почерк мог бы стать примером в каллиграфии. Почему-то меня ни капли не удивил тот факт, что Лерой писал именно так. Иначе он бы не смог. Резкие завитки говорили о жестком характере Грейсона, а ровные строчки — о его сдержанности. Надо же, сколько всего можно понять, лишь взглянув на почерк!

Я вздохнула, поджала ноги под себя и, поднеся письмо к иллюминатору, в котором светило солнце, принялась читать.

«Vivĕre est militāre — жить — значит сражаться.

Принцип моего существования, который я неожиданным образом увидел и в тебе.

Пусть это письмо не станет для тебя моей исповедью. Я не верю в бога. Не верю в любовь и прочее дерьмо. Нет ничего, кроме жизни и смерти.

Ты можешь меня любить, ненавидеть, презирать и проклинать. Не ты первая, которая переживает всё это из-за меня. Но ты однозначно первая и единственная, кому я доверил самое драгоценное, что у меня осталось. Почему я это сделал? Ответ уже не имеет значения.

Твоя жизнь продолжается, несмотря на все потери, обиды и слезы. Время быстротечно, ни что и никогда не повторится вновь. Отпусти себя, тебе это необходимо, я знаю. Не лей слезы по мне, я в этом ̶н̶е̶ ̶н̶у̶ж̶д̶а̶ю̶с̶ь̶ ̶, не достоин. Смотри вперед, иди вперед и никогда не оборачивайся.

Я поступал так, как считал нужным, допустив непростительную ошибку. На моих руках слишком много крови, я давно перестал ее ощущать, ̶н̶о̶ ̶к̶р̶о̶в̶ь̶ ̶ Не имеет значения. Оправдания — жалкая попытка искупить грехи.

Я знал, как ты ко мне относишься. Сначала ты меня ненавидела, потом полюбила. Я знал, но не мог ответить тебе взаимностью. Я не умею любить, разучился. Хорошо это? Плохо? Неважно, ничто не важно в мире, где есть только жизнь и смерть.

Я боролся, выгрызал свое место под солнцем, шел по головам, защищал свою семью, но когда достиг вершины, понял, что всё кончено. Смерть шла за мной с самого рождения. Если бог и существует, то его чувство юмора — полная дрянь.

Я вверил в твои руки самое дорогое — Калэба. Как видишь, бог и на нем отыгрался. Он был нормальным ребенком, пока наш папаша однажды не надругался над ним. Сложная психическая травма и теперь он навсегда заточен в сознании ребенка. Я убил отца и с тех пор заботился о брате в одиночку. Матери мы оказались не нужны. Подари ему ту любовь, которую я не сумел ему дать в полной мере.

Возможно, когда ты будешь читать эти строки, я могу быть уже убитым, а возможно как-то спасусь. В любом случае мы больше не увидимся. Так будет правильно и нужно нам всем. Калэбу рядом с тобой будет лучше, да и ты заслуживаешь большего, чем морального урода с атрофированным чувством ласки и любви.

Будь счастлива и цени каждую минуту прожитой жизни, не будь такой, как я, не отстраняйся от мира, который окружает тебя. Во тьме всегда есть свет, а после безлунной ночи всегда наступит рассвет. Жаль, что я этого не понимал раньше…

Прости».

В висках неожиданно заломило, а к горлу подкатила тошнота. Я сжала в руках письмо и зажмурилась, пытаясь прийти в себя после того, что прочла. Лерой даже в словах оставался самим собой, что уже совсем неудивительно. Я не ожидала от него никаких признаний, давно смирившись с его натурой. Действительность чаще всего бывает не такой, какой бы нам ее хотелось видеть, и этот урок я прекрасно усвоила. Был хороший учитель. Но Калэб… Мне стало, невыразимо жаль его. В душе сожаление и злость сплелись воедино, из-за чего тошнота лишь усилилась. К такому откровению я совсем не оказалась готова.

Когда жестокость касается людей, которые тебе безразличны, сделать вид, словно ничего не происходит гораздо проще. Но когда дело касается самых близких, любые предохранители словно бы ломаются и ты просто готов убивать.

Я открыла глаза, часто заморгала и перевела взгляд на Калэба. Во сне он выглядел совсем беззащитным и таким юным. Я осторожно и уже по какой-то неожиданно возникшей привычке пригладила его непослушные волосы. Он почти, что сразу проснулся и сонно мне улыбнулся.

— Прости, не хотела тебя разбудить, — мой голос звучал глухо.