Я освобождаю Слика от своих многочисленных конечностей, откатываясь в сторону от лужицы пота, обрисовывающей его тяжело дышащую фигуру. Мои ноющие пальцы теребят ткань, плотно облегающую лицо, прежде чем я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, что пошатываюсь. Я оглядываю ликующую толпу, более чем удовлетворенная смесью удивленных возгласов и хмурых лиц тех, кто ставил на мое поражение. Я триумфально поднимаю руку в воздух и улыбаюсь потрескавшимися губами, которых они не видят.

— Вот и все. Тень победил!

Я обращаю внимание на человека, который не хочет признать, как сильно я ему понравилась. Рафаэль поднимает руку, выкрикивая над гудящей толпой свои стандартные фразы. — Если вы поставили на новичка, сегодня ваш счастливый день. Принесите мне ваши билеты и…

Я не удосуживаюсь дослушать до конца его повторяющуюся речь. Как только я получу свою долю, я отправлюсь в путь и буду спать так безмятежно, как только можно спать на крыше.

Еще несколько ночей, и у меня будет достаточно денег на настоящую кровать.

Надежда на это заставляет меня цепляться за последние осколки рассудка. Потирая больные костяшки пальцев, я протискиваюсь за пределы ринга в скопление тел за ним. Руки хлопают меня по спине, поздравления сопровождаются различными ворчаниями. Это пик вежливости среди этой толпы.

— А, Тень. — Рафаэль кивает в знак поздравления, наблюдая, как я протискиваюсь к его шаткому столу, заваленному билетами и монетами.

— Как прошел наш вечер, Рафаэль? — Под «наш» я подразумеваю себя. Я говорю низким голосом, пересохшее горло помогает мне говорить гораздо грубее, чем я хотела.

Он качает головой, глядя на грязный стол, и низко присвистывает. — Чертовски хорошо, ребенок.

Я улыбаюсь, несмотря на рассеченную губу, не обращая внимания на кровь, которая начинает скапливаться у меня во рту. — О чем мы говорим? Двадцать? Тридцать?

— По крайней мере. — Рафаэль смотрит на меня с лукавой ухмылкой, а седина в его прилизанных волосах блестит в мерцающем свете.

— Ну и как тебе такая возможность проявить себя, а? — лукаво говорю я, как делаю после каждой своей победы.

— Да, да. Слушай, у тебя здесь есть будущее, ребенок. Люди захотят чаще видеть тебя после сегодняшнего шоу. — Он выпрямляется, начинает отсчитывать монеты и вкладывать их в мои жадные ладони. — Я могу организовать тебе постоянную работу, — продолжает он, пока я убираю серебро в карман. — Скажем, бой каждую ночь?

Моя улыбка достаточно самодовольна, чтобы он увидел ее в моих глазах. — Возможно, я подумаю об этом после того, как услышу извинения за свои сомнения.

— Ты — заноза в моей заднице, ты знаешь это? — Слова резкие, но тон совсем не такой. — Хорошо. Мне жаль. Ну что, теперь счастлива?

Я открываю рот, чтобы ответить, сказать ему, что принимаю его жалкие извинения и ожидаю повышения зарплаты.

Но в подвале раздается не мой голос.

Нет, это голос, который пробирает меня до костей, хотя раньше он будоражил мою кровь. Раньше я цеплялась за каждое слово и с трепетом ждала, когда же я услышу его в следующий раз.

Но теперь? Теперь я надеялась никогда больше не услышать этот холодный тон. Слышать приказ, звучащий в каждом слове, расчет, сопровождающий каждое произнесенное предложение.

Но вот он, сильный, уверенный и такой чертовски дерзкий, пробирается по моему позвоночнику.

— Итак, Тень согласен на еще один раунд?

Он нашел меня.

Китт

Прошло почти две недели.

Нет, определенно больше. Возможно.

Я провожу рукой по лицу, шершавому от остатков забытья. Я не могу вспомнить, когда в последний раз брился, не говоря уже о том, когда в последний раз выходил за пределы этого кабинета. Ну, две недели назад — это точно. Потому что, предположительно, именно столько времени отделяет меня от того, что когда-то было моей нормальной жизнью, до моей нынешней реальности, хотя я не могу вспомнить, что произошло между этой жизнью и той, которой я жил раньше.

Пергамент заваливает стол, который я использовал в качестве подушки прошлой ночью, покрывая темное дерево бумажными порезами, ожидающими своего часа. Опущенные веки выдают нацарапанный почерк, и я смотрю на косые буквы, глядящие на меня сверху вниз.

Такие злобные слова. Такая горечь, зажатая между строчками смятой бумаги. Кто бы мог подумать, что я способен на такую жестокость, на такую душераздирающую печаль?

Может быть, отцу понравилась бы такая моя версия.

Эта мысль — своего рода горькое предательство, шепот правды, щекочущий мне ухо. Потому что это — эта оболочка человека и силуэт монстра — именно то, чего он хотел. Не ту кротость, которую он высмеивал, а ту ахиллесову пяту, которой является моя доброта.