Мне нечем дышать. Задыхаясь, я опускаю лоб на гладкую древесину двери и хриплю:

— Выпустите! Я больше так не могу!

Стены подступают все ближе.

Мой кулак в последний раз с глухим стуком обрушивается на дверь. Я медленно поворачиваюсь и, прислонившись спиной к двери, сползаю по ней, пока не опускаюсь на пол.

— Я так не могу, — шепчу я. Обильные слезы щиплют мои воспаленные глаза, когда я подтягиваю дрожащие колени к ноющей груди.

Я — всего лишь оболочка девушки, окруженная призраками.

Отец сидит рядом с моим дрожащим телом, успокаивающе положив руку мне на колено, и цвет его глаз уже стирается из памяти. Адинa прислонилась ко мне, неровная челка скрывает ее мягкий, медовый взгляд.

А Кай…

Кай стоит передо мной, такой сильный и прекрасный. Я почти слышу его голос, доносящийся откуда-то из глубин сознания…

— Где она?!

Он такой знакомый, такой настоящий…

— Где она, черт возьми?!

Я выпрямляюсь, услышав этот нарастающий голос, напуганная собственным лживым разумом.

Это не по-настоящему. Его больше нет.

Тяжелые шаги эхом раздаются за деревянной дверью, к которой я прислонилась.

Я качаю головой, слезы катятся по щекам.

Его больше нет. Как и всех остальных. Я убила его…

— Отойдите. Или я вас заставлю.

Мое пустое, разбитое сердце замирает от этих слов.

Этого не может быть. Я не должна в это верить. И все же я бросаюсь к двери. Прижимаю ладони к дереву, что отделяет меня от надежды. Я шепчу:

— Кай?

Приглушенный крик в ответ вызывает у меня смех сквозь недоверчивый всхлип.

— Пэй!

Я отскакиваю от двери, сердце бешено колотится — оно чувствует свою половину.

— Ваше Высочество, у нас строгий приказ от короля…

Дверь слетает с петель.

Когда она с глухим стуком падает на пол, между мной и призраком больше ничего нет. Даже Смерти.

Наши взгляды встречаются.

Дым встречает огонь, жизнь — живого мертвеца.

Он стоит там, абсолютно невредимый. Его грудь вздымается, на ней нет кровавых следов, оставленных моим кинжалом. В его серых глазах отражается буря, но совсем не та, что я видела в последний раз, когда они безжизненно смотрели в небо. Силовик такой же, каким я его видела в ночь перед последним Испытанием.

Я не могу пошевелиться, боясь, что это жестокий сон, призрак, который ускользнет сквозь пальцы. Но затем в его глазах проступают слезы. Знакомые губы расплываются в облегченной улыбке, отчего на щеках появляются опасные ямочки.

Голос Кая срывается, когда он с трудом произносит:

— Говорят, ты убила меня?

Этого достаточно, чтобы я споткнулась о собственные ноги.

Я — не просто его тень. Я — мотылек, летящий на огонь.

В горле поднимается рыдание, а глаза застилают горячие слезы. Я едва вижу сквозь пелену неверия, но все равно бегу к нему. Он немедленно бросается навстречу ко мне — к руке, при помощи которой я его убила.

Я падаю в его объятия, прежде чем мои колени подгибаются. Мой истерический смех заглушает его туника, в которую я утыкаюсь прямо рядом с тем местом, где бешено стучит его сердце.

Живой. Он живой.

Объятия его рук кажутся такими знакомыми, такими правильными, что я рыдаю сильнее от мысли, что могла по-настоящему его потерять.

Живой.

Он такой живой, такой сильный, и стоит за нас двоих. Грудь Кая дрожит рядом с моей, слезы текут из его глаз так же, как из моих. Я медленно отстраняюсь, боясь, что вдруг очнусь и пойму — он лишь плод воображения из-за испытываемого мною горя.

Но ничего столь прекрасного выдумать невозможно.

Мои дрожащие пальцы касаются его лица, и от легкого прикосновения его глаза закрываются. Слеза скатывается по его резко очерченному лицу и встречается с моими пальцами. Я качаю головой, пытаясь произнести сквозь ком в горле:

— Как ты здесь оказался? — мой голос превратился в слабый шепот. — Я видела… я видела, как ты умираешь.

Его руки скользят по моему телу, будто он тоже хочет убедиться, что я настоящая.

— Прости. Прости за все, что тебе пришлось пережить…

— Мне все равно. — Я обхватываю его лицо ладонями, в глазах мелькает искренность. — Мне все равно, если все это правда, и ты жив.

— Это правда, — он почти смеется. — Не иллюзия. Ни в коем случае.

Я киваю, прижимаю ладони к его шее, дрожащая улыбка растягивает мои губы.

— Я просто не понимаю. Мой кинжал… я чувствовала, как он вошел в твою грудь.

Мои пальцы скользят вниз, к тому месту, где должен был остаться след от клинка. Но его нет.

— Знаю. — Его голос вдруг становится холодным, словно лед, а глаза сверкают. — Я бы не позволил, но в ту ночь перед Испытанием меня накачали наркотиком.

У меня отвисает челюсть.

— Что?