Глаза Войны наливаются кровью. Он подходит вплотную, так близко, что касается меня грудью.

– Я был к тебе снисходителен. Больше я такой ошибки не совершу.

Мое сердце обрывается. Ведь именно его снисходительность спасла Мамуна. Это единственное в нем, что я не хочу менять. Он хочет отойти, но я ловлю его за руку. Всадник смотрит на меня, его глаза все еще полны ярости.

– Спасибо, – говорю я. – За то, что спас мальчика.

Война отступает с таким видом, будто я оскорбила его в лучших чувствах. Ничего страшного. Сильнее сжимаю его кисть.

– Я серьезно. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

Он пощадил чужую жизнь. Вроде бы пустяк, ничто по сравнению с горами трупов, которые он оставляет за собой… Но он ни разу никого еще не спасал бескорыстно – до сих пор.

Война заглядывает мне в глаза, возможно, ища подтверждение того, что поступил правильно, хотя ему самому это кажется нарушением всех правил. У меня перехватывает дыхание, я понимаю, чтó должна сделать, если хочу, чтобы Война еще хоть раз задумался о спасении чьей-то жизни.

Выпустив его руку, я обхватываю его шею ладонью и притягиваю к себе. Когда он нагибается, я поднимаюсь на цыпочки и целую – так, чтобы последние сомнения оставили его.

Сначала он на это не ведется. Но когда все же отвечает на поцелуй, то отдается ему самозабвенно. Внезапно его руки оказываются в моих волосах, а гнев, который он сдерживал с таким трудом, превращается в страсть.

Нет ничего приятнее совокупления после битвы, так он сказал. Покажи ему, как ты благодарна за спасенные жизни. Может быть, тогда он не откажется и в будущем проявлять снисходительность.

С бешено бьющимся сердцем я прикасаюсь к Всаднику. Он все еще в доспехах, окровавленных и грязных. Я начинаю их стягивать.

– Сними это, – требую я.

– Сначала заставляешь меня нарушать правила, а теперь приказываешь? – но он все же начинает раздеваться. И раздевать меня. – Ты затеяла опасную игру.

– Но ты ведь любишь опасные игры? – говорю я.

Ответ Войны меня обескураживает:

– Дикарка, я не играю в игры, – и он срывает с меня последнюю одежду.

Мы все еще в крови после битвы, но это не останавливает ни его, ни меня. Я опускаюсь и тяну его за собой на покрытый ковром пол, его большое тело целиком накрывает меня. Я беру его руку в свои. Знаки на костяшках светятся, и я целую их, один за другим. Эти руки стольким принесли смерть, но сегодня они спасли мою жизнь. И еще одну. Возможно, однажды эти руки перестанут убивать. Мечтать о несбыточном – безумие, но как жить без надежды? Это единственное, что мне остается. Ко мне прижимается член, горячий и твердый, я чувствую, что в теле Войны до сих пор гудит упоение битвой. Его буквально трясет от потребности войти, погрузиться в меня. Мысль о сексе со Всадником ужасает, и в то же время опьяняет, кружит голову. Я двигаюсь под ним, меняю позу так, чтобы головка члена оказалась у моего входа. На мгновение бедра Войны подаются вперед. Боже, сейчас все и случится… Но он вдруг со стоном отстраняется от меня, хотя и дрожит всем телом от сдерживаемого желания.

– Небесное создание, ты создано, чтобы искушать меня, – Война тяжело дышит. – Но ты еще не сдалась. Все еще нет… Я смогу обладать тобой полностью лишь тогда.

Всадник смотрит на мою вагину и… решительно погружает туда палец.

– Но пока подойдет и это.

Вечером, пока все, включая Войну, отправляются на пир, я с едой в руках иду к Заре. Это уже вошло у нас в обычай – приносить друг другу поесть, если выдался тяжелый день.

Тихо вхожу в палатку. Мамун спит на постели Зары, а моя подруга сидит рядом и гладит его по волосам. Когда я вхожу, она вздрагивает и тянется к кинжалу, но, увидев меня, успокаивается.

– Извини, конечно, я должна была подать голос, – говорю я.

Она притягивает меня к себе и крепко обнимает. Так проходит несколько секунд, она меня не отпускает, и я, хоть и не сразу, слышу ее приглушенные рыдания – Зара плачет, уткнувшись мне в плечо. Сегодня у нее ужасный день – она потеряла сестру и зятя и едва не лишилась племянника. Я глажу ее по спине и прижимаю к себе, не мешая изливать горе. Это длится долго. Зара плачет тихо, почти беззвучно, видимо, боясь разбудить Мамуна.

– Что я ему скажу? – шепчет она.

Я качаю головой.

– Не знаю.

Все это ужасно. Нелегко подобрать слова, чтобы объяснить случившееся ребенку.

Мало-помалу она успокаивается, всхлипывает и шмыгает носом, потом отстраняется, вытирая глаза.

– Как у него дела? – спрашиваю я.

– Хорошо, – отвечает она дрожащим голосом. – Ну, то есть, он ранен и потрясен, но жив. – Тут у нее перехватывает горло. – Увы, я не могу сказать того же о…

Об остальной части ее семьи.

– Как это было? Что с ними случилось?

Зара подтягивает колени к подбородку.