Слышу скрип снега под его ногами. Держать глаза открытыми становится легче благодаря щиплющему нос морозу. Колдун выносит меня на знакомую поляну. Мутным взглядом нахожу Ягодку, та идёт рядом, прихрамывая. Колдун неаккуратно опускает меня, наклоняется недостаточно низко и не кладёт, а роняет на снег, вызывая новую волну боли и очередной стон. Он падает рядом на колени, отбрасывает посох и загребает руками снег. Я уже и не пытаюсь зажимать раны, ощущая постоянное головокружение, а пальцы не слушаются. С отстранённым безразличием наблюдаю, как хозяин леса топит в ладонях снег, пока тот не превращается в воду.

Чертыхается, понимая, что я не могу пить, хоть он и предлагает, протягивая ладони, сложенные лодочкой. Хочет вылить мне воду в рот, но слеп. У меня из горла с кровью вырывается пара горьких смешков, когда он выливает растопленный снег мне на подбородок и шею, немного промахнувшись.

– Проклятье, – в очередной раз злится колдун, торопливо повторяет движение, собирая снег заново.

– Я уми… раю? – осознаю я, продолжая по-глупому лежать в снегу, пачкая его своей кровью.

– Если бы выпила предложенную воду, не умирала бы! – рявкает колдун, и по телу распространяется необычное тепло от его беспокойства в этом царстве постоянного холода.

– Я не мо…гу пошевелиться… Тело… не… слушается. Даже пальцы…

Перевожу взгляд на небо, которое горит красными и розовыми оттенками. Вспоминаю Илью, а колдун замирает, во второй раз пролив новую порцию воды мне на щёку. Почему-то я хочу попросить прощения, что оскверняю его дом своей кровью, пачкаю его белый снег. Колдун сбивает меня с мысли, стремительно набирая снег в свой рот. Не понимаю, зачем он это делает. Он хватает меня за кафтан и подтягивает к себе, пальцами находит мои нос и рот, а потом накрывает мои губы своими. Он целует меня грубо, напрямую поит растопленным снегом, его губы ледяные. Он зажимает мне нос, и моё тело само глотает набранную живую воду, желая очистить путь для воздуха.

Я дёргаюсь, ощущая, как ледяная вода проходит по горлу в желудок. Колдун отпускает и вновь повторяет свои действия: набирает снег в рот и приникает к моим губам, передавая живую воду. На второй раз я глотаю сама, а на третий от прикосновения его губ я прикрываю глаза. Хозяин леса не отстраняется, пока я неосознанно отвечаю на его поцелуй. Весь мир замирает вместе со временем, губы колдуна теплеют, а движения становятся мягче, приятнее, посылая волну жара по всему телу. Теперь уже он ничего мне не даёт, а, наоборот, крадёт мой воздух. Я поднимаю руку, а когда прикасаюсь к его шее, зарываясь пальцами в мягкие волосы, мы одновременно распахиваем глаза, удивлённые. Поцелуй прерывается, колдун отпускает меня. Оставшись без поддержки, я снова валюсь в снег.

– Какие же вы беспомощные, смертные. Ничего сами не можете, – с напускным недовольством бормочет он. – Полежи немного, сейчас всё заживёт.

Сердце неистово бьётся в груди, я несколько раз облизываю губы и нервно сглатываю, пытаясь дышать. Тело вновь мне подчиняется. Слабость, боль и головокружение отступают. Не глядя, ощупываю свой бок, одежда всё так же порвана и влажная от крови и снега, но кожа гладкая, как и раньше. Сажусь и проверяю ногу. Та тоже полностью зажила. Колдун шарит рядом руками по снегу, втягивает носом воздух, находит чистый участок белого покрова и вновь собирает снег в ладони. Тот тает, и колдун протягивает воду Ягодке.

– Кобыла твоя и то умнее, – стыдит меня колдун, пока лошадка без лишних приказов утыкается мордой ему в руки и слизывает предложенную воду.

Мне хочется ответить ему какой-нибудь грубостью на оскорбление, но я сдерживаюсь, замечая, что за Ягодкой всё это время тянулся кровавый след. Колдун спас меня и мою лошадь. Не вправе я его оскорблять, когда сама действительно не могла даже наклониться и принять живую воду из его рук.

– Всё-таки ты можешь покидать пределы своих границ?

– Могу, но это обходится мне непозволительно дорого, – сухо отвечает он, тяжело опирается на свой посох и встаёт на ноги с заметным трудом. – Раньше это было легко, но время истощает мои силы. В последний раз я покидал пределы восемнадцать лет назад, а расплатиться пришлось своим зрением.

– Ты отдал зрение, чтобы куда-то сходить? – ужасаюсь я.

– Нет, из-за того что покинул эти земли, я сильно ослаб. Не мог больше хранить это место в холоде с тем, что у меня оставалось. Я сам лишил себя зрения, пожертвовал им, чтобы восстановить затраченные силы и сохранить мороз. Перед твоими глазами единственный оплот зимы, не станет его, и зима никогда не вернётся. Я поддерживаю холод за счёт своей жизненной силы. Это истощает меня, делает слабее с каждым годом. И каждый раз цена всё выше. Для создания здешнего леса мне пришлось обрести нынешнюю форму и заключить себя в это жалкое слабое тело, – с долей отвращения он прикладывает руку к груди, – а восемнадцать лет назад ради защиты ребёнка я пробыл за пределами Зимнего леса не один час. За это я отдал глаза, – его тон, как и всегда, сухой, скучающий, но я не могу отделаться от ощущения, что слышу тоску, раздражение и одиночество.