Каждое слово, выплёскиваемое им, казалось, пронзало грудь лезвием, закручиваясь с каждым равнодушным ударом. Сотни тонких трещин паутиной разошлись по сердцу, грозя разорвать меня на миллион кусочков, как он и говорил. Но это было раньше. Раньше поездки к утёсам, поцелуя, множества моментов, когда я чувствовала его любовь в боли, в удовольствии и в каждом невысказанном слове между нами. Это не было вымыслом. Не могло быть… Это было реально!

— Мой принц, — прошептала Сиси, глядя в пол. — Нужно ли…

— Заткни! — крик Малира заставил Сиси вздрогнуть, теневые щупальца мелькнули в белках его глаз, прежде чем голос успокоился. — Свой. Рот.

Он сжал моё горло, как в день в лесу, приблизил свои губы к моим, позволяя ядовитому шепоту скользнуть по ним.

— Ты правда думала, что я когда-либо смогу тебя любить? — Слегка рассмеялся. — Да, ты думала. Бедная маленькая Галантия, брошенная, незаметная, совершенно никчёмная. Никогда не любима и, ох, как глупа.

Никогда не любима.

Ох, как глупа.

Ещё одна трещина в моём сердце.

— Хватит! — рявкнул Себиан, отряхнув руку Малира с моего горла и прижав меня к себе. — Ты жалкий друг и гребаный жестокий ублюдок.

— Забавно слышать это от тебя, ведь именно ты научил меня, как её сломать, — Малир прижался лицом к моей щеке, позволяя влаге дыхания осесть на коже, как яд, прогоняя слова сквозь сжатые зубы. — Она так жаждала внимания, говорил ты? Немного доброты — и я получил бы многое. Угадай что? Получилось. Не так уж много понадобилось. Пара пустых поцелуев здесь, пара бессмысленных слов там.

Пустых.

Бессмысленных.

Ещё одна трещина в сердце.

Себиан толкнул Малира в плечо, отодвигая его на полступени назад.

— Я сказал, хватит! Ты сломал её дважды!

Малир пожал плечами.

— Теперь можешь… вмешаться и спасти её.

— Что?

— Брак, Себиан, — сказал Малир. — Как насчёт того, чтобы взять Галантию в жёны?

Когда рука Себиана напряглась на мне, злобная усмешка изогнула уголок рта Малира.

— Нет, ты не настолько героичен, чтобы нарушить свои клятвы, правда? Ты когда-нибудь ей говорил…? — Его взгляд нашёл мой. — Сказал ли он тебе, маленькая голубка?

Всё тело дрожало, когда я посмотрела на Себиана.

— Сказал мне что?

Губы Себиана размыкались, смыкались, снова размыкались.

Ничего не выходило.

— Не думаю, что говорил, — сказал Малир. — Хочешь рассказать ей, почему никогда не целовал, а? Или мне? — Прошла секунда. Две. Три. — Очень хорошо. Слушай, маленькая голубка, Себиан…

— Нет… — С дрожью губ Себиан опустил голову. На долю секунды он спрятал глаза от меня, лишь чтобы природно-зелёные радужки поднялись и встретили мои, со слоем непролитых слёз, будто капли дождя на листьях.

— Моя истинная погибла в огне той ночью, Галантия, вместе с остальной частью моей семьи. Она умерла из-за меня, потому что я не защитил её. — С запинкой. — Мы были… мы были связаны.

Связаны.

Рёбра сжались вокруг сердца вновь, пронзая оледеневший орган, покрытый миллионом трещин. Каково это — быть любимой с такой интенсивностью? С такой непоколебимой силой, что даже смерть не может ставить условия?

Я никогда не узнаю. Ни с одним из этих мужчин: один меня ненавидел, а любовь другого была навсегда связана с трупом. И ни с кем другим тоже. Никто меня не любил. Никто никогда не полюбит.

Мои глаза горели.

Окружающее расплылось.

Пока жаркая влажность не потекла по щекам, собираясь на дрожащем подбородке и капая на пол капля за каплей в изобилии слёз. Годы слёз вылились из меня: за Рису, за Себиана, возможно, даже за Малира. Но больше всего я плакала за себя.

— Видишь, здесь для тебя нет любви — ни от меня, ни от него. Никто тебя нигде не любит, — Малир склонился ко мне, проведя языком по щеке, поглощая слёзы до уголка глаза, где он впитал их и завершил поцелуем. — Я говорил тебе, что сломаю тебя так, как твой отец сломал меня, маленькая белая голубка. И, о, как вкусны твои слёзы.

Ещё одна трещина в моём сердце.

Что-то внутри меня раскололось, оглушительный удар эхом прокатился по сердцу к ядру, моей душе. Оно пронзило надежду и наивные мечты, разрушив меня до конца, каждый осколок — свидетельство любви, которой никогда не было. И не будет.

Из развалин моего существа возникло что-то первобытное. Сила столь мощная, столь необузданная, что вибрировала в ритме разрушающейся души, проходя через каждую жилку, каждый нерв, каждое волокно моего тела. Сила вырвалась наружу, тихая, ослепляющая буря белых перьев и оперения, заслонив сознание и одновременно прояснив его.

Цвет растёкся по комнате.

Наше зрение стало острее.

Под бурей взмахов белых крыльев мои вороны подняли меня к летному отверстию и оттуда — в ещё более белую зиму. Наше оперение слилось со снегом и облаками. Наши крылья несли нас на восток.

Вдаль от боли.

.

Конец