Когда он потянулся ко мне, я ждала пощёчины, но его пальцы лишь сомкнулись на моей шее. Малир притянул меня вниз, к своим губам. Он поцеловал меня, ладонью поглаживая мою задницу и прижимая меня к себе, усиливая давление там, где я жаждала больше всего.

— Я люблю тебя, — прошептал он сквозь поцелуи, двигая бёдрами в унисон с моими, посылая первые вспышки энергии прямо в мой клитор.

Когда я кончила, он обнял меня, крепко прижимая к себе. Так мы и остались, пока не спустилась ночь. Ничего не нужно было говорить — вся ложь стерлась между нами, остались только молча резонирующие истины.

Той ночью он взял меня снова — жёстко, с громкими шлепками по моей заднице и моими хриплыми стонами, от которых наша комната зазвучала весной.

И когда я наконец уснула на его груди, то сделала это под слова Марлы: «Только самая глубокая любовь способна причинить самую глубокую боль».

Любовь и боль.

Правда и ложь.

Свет и тьма.

Судьба и выбор.

Ничто из этого не было врагом; ничто не могло существовать без другого.

Вместе они составляли жизнь.

Глава 51



Малир

Наши дни, Вальтарис

На горячей аэримельской черепице я смотрел в ясное ночное небо с бурдюком вина в правой руке и своей предначертанной в левой. Мышцы были слабы от жара.

— Устала?

— Да, но слишком ленива, чтобы обернуться. — Галантия приподнялась на локте, выхватила у меня бурдюк и сделала хороший глоток сладкого красного ланайского. — Я бы не отказалась переночевать прямо здесь, на крыше.

На самой большой, что венчала храм под нами.

— Это заманчиво, знаю. Но я бы не советовал. Ничто так не выбивает душу, как случайно скатиться во сне и проснуться уже во время падения.

Она отпила ещё, потом вернула мне бурдюк с равнодушным пожатием плеч.

— Тогда я обернусь.

— И, может быть, как раз вовремя, чтобы воронья стая грохнулась на землю в облаке перьев. — Я приложил бурдюк к губам, позволяя сладкому красному стекать в горло и облегчать мысли. — Поверь мне, аноалея, ты была бы не первой, кто просыпается с парой переломов.

Она повернула голову на моей груди и улыбнулась мне снизу.

— С собственного опыта говоришь?

Я усмехнулся.

— Харлен как-то раз свалился с этой крыши, когда мы были маленькими. Уснул тёплым осенним днём. Руку сломал. Ты бы видела мою мать. Ярость её была так сильна, что она хотела его отхлестать, но не смогла — он и так стонал от боли.

Она тихо рассмеялась и прижалась ко мне крепче. Эти мгновения я любил больше всего. Тихие, когда слов мало, но сказано много. Когда мы заплетали друг другу волосы, делили еду, держали друг друга, засыпая. Обыденные вещи. Ведь в жизни куда больше обыденных мгновений, чем особенных, и я был жаден. Жаден проживать их все с той девочкой, что завладела моим сердцем с первого взгляда.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказала она.

— Правда?

— Угу. — Чуть повернувшись, чтобы дотянуться до сумки на поясе платья, она достала браслет — нет, ожерелье — и помахала им у меня перед глазами. — Мой аноа всё время приносит мне осколки аэримеля, так что я сделала это для тебя. Взамен амулета, который ты столько лет хранил за меня.

Жар черепицы пробрался глубже, до самого сердца, заливая его чувством, что я любим. Я провёл пальцами по осколкам аэримеля, закреплённым в медных, кажется, гнёздах и подвешенным на кожаный шнур. Мой первый подарок на ухаживания.

Одно это делало его самым драгоценным из всего, что я когда-либо получал. Но в тот миг она подарила мне ещё кое-что, отчего у меня перехватило дыхание: просунула свои голые пальчики под мою икру, и даже кожа брюк не могла укрыть меня от их ледяного холода. Да я и не хотел.

Я надел ожерелье, позволяя ему скользнуть на шею, и прижал ногу, чтобы согреть её.

— Красиво. Спасибо.

Она придвинулась ещё ближе. Крыша всё ещё хранила тепло после солнечного весеннего дня, но здесь, наверху, тянуло прохладой. Рядом, у самого края, наши аноа жались друг к другу — белая птичка между двумя чёрными самцами. Оба нежно чистили её перья, издавая тихое воркование. Пока где-то в темноте не шевельнулась крупная птица — сова, наверное, — и тогда они растворились и вернулись к нам.

Галантия раздула ноздри.

— Чуешь запах?

Я не сдержал улыбки — этот вопрос теперь звучал от неё по несколько раз в неделю, пока она привыкала к обострённым чувствам.

— Не скажу, что да.

— Запечённые яблоки с коричневым сахаром, — сказала она и посмотрела в сторону крепости, хоть отсюда её всё равно невозможно было разглядеть, даже если Вальтарис снова сиял — ни одно окно не оставалось тёмным ночью. — Думаешь, Марла снова запекла яблоки?

— Есть только один способ узнать, — ответил я.

Она медленно поднялась и глянула на меня сверху вниз, надевая обувь.

— Идёшь?

— Чуть позже. Я бы остался ещё ненадолго, если не возражаешь.