Застывшие слезы Ори, впиваясь иглами, царапают мое лицо и губы до крови, и Фелика начинает тихо петь, но не для того, чтобы исцелить мои раны: почуяв запах смерти, феникс поет прощальную песню, обращенную не только к погибшим из-за стихийных бедствий минтов, но и к самой земле всего Элиоса, от которой вскоре не останется ничего кроме крошащихся руин и воспоминаний о былых временах.
К тому времени, когда мы подлетаем, к единственному светлому зданию в Элиосе — к замку Эридана, у меня уже не остается ни сил, ни слез. Хочется скорее оказаться дома, и предпринять хоть что-нибудь по спасению людей и заледеневших земель.
Каждая секунда растягивается в вечность, и силы стремительно покидают меня, превращая в обессиленную куклу, из последних сил, вцепившуюся в изможденную долгой дорогой Фелику.
В Нейтральных земля время течет иначе.Мне кажется, что прошло всего несколько часов, но на самом деле могли пролететь годы. Я совершенно не помню, как мы преодолели земли Оминуса, понятия не имея, как нам удалось выжить без еды, воды и отдыха. Хотя от магии Оракула можно ожидать все, что угодно. Думаю, дорога из Креона в Элиос заняла у нас с Феликой ни одну неделю… возможно, месяц. Я чувствую себя вымoтанной, уставшей, обессилившей. Кто знает, может за это время, Кэлон изувечил всех бунтующих минтов, и в замке меня ждет он — восседающий на троне, держащий в руках голову Нуриэля, как трофей?
Судоpожная дрожь, сковывающая ослабевшие мышцы парализует все тело, как только Фелика неудачно приземляется на огромную террасу в башне дворца. Не удержавшись, я кубарем соскальзываю с кричащей от боли птицы, и приземляюсь на покрытый наледью пол, царапая спину. Слышу звук рвущейся ткани халата, и сворачиваюсь в позу младенца, тщетно пытаясь согреться. Внутри так холодно. И это несмотря на то, что от моей кожи исходит едва видимый, огненный свет.
— Мандиса! — знакомый, охрипший от волнения и переизбытка эмоций голос, зовет меня, но я не нахожу в себе сил для ответа. Просто смотрю в темное небо, до сих пор не веря в то, что я в Элиосе, а не вернулась обратно в Креон. Надо мной — всеобъемлющая, всепоглощающая тьма, непроглядная бездна, которая собирается «сожрать» меня и мой дом. Я опоздала.
Я опоздала!
— Кастор, это Мандиса! Рии были правы… Позови их и лекаря! — словно сквозь толстый слой ваты в ушах, слышу я. Черты лица, склонившегося надо мной Нуриэля, расплываются, пока я пытаюсь сфокусировать взгляд на его янтарного цвета глазах. — Милая, ты жива… — уже тише добавляет он, и аккуратно берет меня на руки. Крепко прижимает к себе, и выдыхает сквозь стиснутые зубы, наверняка обжигаясь о мое пламя.
— Ты такая горячая, Иса, — превозмогая боль, лаcково шепчет Нуриэль. — Прости, Мандиса. Мы искали… мы… я… я все делал, чтобы найти тебя, девочка.
«Девочка.»
Всего одно слово отдается щемящей болью в сердце, и я подавляю внутри истошный крик, каждой клеточкой ощущая, насколько сильно мое тело сопротивляется чужим прикосновениям, как оно отвергает ни в чем не повинного Нуриэля. Полное отторжение другого мужчины внутри меня бьется и беснуется внутри, подобно шипящей кобре, готовой откусить руку любому, кто коснется меня. Кроме Кэлона.
Что это? Мои истинные чувства или последствия черных рун, вбитых под мою кожу? Что за «подарок» оставил внутри меня Кэлон?
— Тише, Мандиса. Теперь все будет хорошо, — кажется, Нур опускает меня на мягкую кровать, и прикладывает влажное полотенце ко лбу. — Жар. У нее сильный жар, — обращается к незримым мной присутствующим в спальне, пока я прислушиваюсь к сумасшедшему биению сердца внутри.
— Боже, это Принцесса… девочки, я же говорила, что птица летит не одна! — нежный голoс, звенящий надеждой и долей восторга… нет никакой надежды, мои сестры. Почти нет.
— Мандиса, ты что-нибудь помнишь? Где ты была, или… — сжимая мою руку в кулак, произносит Нур, и я, наконец, фокусирую взгляд на его изможденном лице. Залегшие тени пoд глазами, глубокие морщины, проявившиеся на молодом и почти вечном лице Правителя — не самый лучший знак. Нуриэль уткнулся лбом в мое запястье… полностью лишенная сил, я все-таки смогла освободиться от его хватки, одернуть ладонь и прижать к груди.
— Не прикасайся!— не своим голосом приказываю я, больше напоминающим змеиное шипение. Да что со мной, Сах побери? — Не трогай, Нур… — всхлипывая, умоляю я, надеясь, что он избавит меня от острых болей в животе, которые возникают каждый раз, когда его кожа соприкасается с моей. — Элиос погибает. И мое возвращение не спасет его, — дрожащими губами шепчу я, уставившись в одну точку.
На несколько долгих мгновений спальня Нуриэля погружается в абсолютную тишину — затихает гул ветра, слышны лишь тихие вдохи взволнованных рий.