– А кто мне запретит? – спрашиваю с натянутой ухмылкой, указывая взглядом на звуконепроницаемую перегородку между водительским и пассажирскими сидениями. – Идеальное место для пристрастного допроса военных преступников, и, самое главное, никакого отвлекающего фактора для шофера.

– Я хочу остаться одна, Мердер, – вздёрнув свой капризный нос, заявляет неблагодарная вредная Пикси.

– Поздно, – говорю я, и джип, грозно зарычав мотором, трогается с места.

Судорожно вздохнув, Анджелина обхватывает себя руками, прячась от моего пытливого взгляда. Отодвигается еще дальше, вжимаясь плечом в дверцу джипа.

– Самое страшное позади, Энджи. Можешь поплакать, если хочешь. Тебе больше ничего не угрожает, – миролюбиво произношу я, и она одаривает меня скептическим взором.

– Я в этом не уверена, Мердер, – кусая нижнюю губу, бормочет Пикси. Ее слегка потряхивает. Она все еще в шоке, а скоро начнется самый настоящий откат с ломкой и истерикой.

– Я тебя не трону, – заверяю, подняв руки ладонями вверх. – Ты в безопасности, – добавляю твердым тоном. – Но нам придется поговорить о том, что случилось.

– Сейчас? – ее голос звучит беспомощно и слабо.

– А когда, Пикси? Через два часа мы будем на вилле твоего отца.

– О том, что случилось сейчас или… тогда, – поясняет свою мысль Анджелина.

– Ты решила забыть о том, что случилось «тогда». Я тоже, но, если настаиваешь…, – я выразительно смотрю в распахнутые глаза, читая в них целую гамму эмоций. От обиды до недоверия и обратно.

– Нет, я забыла, – облизав губы, торопливо отвечает Пикси. Растерянный взгляд сползает к моей новой татуировке, увековечившей ее прозвище.

Лгунья.

– Тема закрыта?

– Да, – снова уверенный кивок.

Трусиха.

– Тогда перейдем к сегодняшним событиям, – говорю я, и лицо Энж принимает страдальческое выражение. Она вздрагивает от подступивших рыданий, но упрямо удерживает всю боль от пережитого ужаса внутри.

Сильная.

– Держи, – расстегнув и сняв с себя камуфляжную куртку, я наклоняюсь вперед, накидывая ее на сжавшуюся фигурку. Задерживаю руки на трясущихся плечах чуть дольше необходимого. Энж поднимает на меня блестящие от непролитых слез глаза, и я добровольно сдаюсь в их плен.

Опасная.

– Не думай. Они этого не стоят, – выдохнув, я властно притягиваю все еще напуганную девушку к себе и, уткнувшись носом в белокурый затылок, с жадностью наркомана вдыхаю ее аромат. – Этих мразей больше нет. Вычеркни. Переступи. Ты это умеешь, Пикси.

– Я так испугалась, Коулман, – отчаянно вцепившись в меня, горько всхлипывает Анджелина, выпуская наконец накопившуюся агонию. – Я думала… Они могли…

– Тихо, Пикси, все закончилось, – крепко обняв принцессу, я затаскиваю ее к себе на колени, прижимаю вплотную, согревая своим телом, разделяя с ней весь этот ад, что терзает ее душу.

Хрупкая.

Энджи так сильно трясёт, что вибрация проходит сквозь меня. Мое сердце барабанит в такт, губы жжет от жажды осушить ее слезы, и я делаю это, бессовестно пользуясь мгновением женской слабости и потребности в утешении и сильном плече. Слизываю солоноватую влагу с щёк и век, нежно провожу губами по следам от ударов покинувших этот мир ублюдков. Они заслужили самую мучительную смерть, и неважно, кто толкнул их на похищение. Они получили по заслугам.

Анджелина

Я в безопасности. Хоть и проклинаю сам факт того, что объятия Коула ощущаются как самое надежное место в мире.

Здесь и сейчас. Я в бронированном коконе из его сильных рук, и я никуда не хочу ехать, не хочу никого видеть, не желаю ничего объяснять и ни перед кем оправдываться. Нет сил видеть слезы матери, суровый взор отца… Я так хочу остаться здесь, где никого больше нет.

Только я и прочный плен Коула.

Пусть он местами еще и порочный, опасный, разрушительный… Какая разница, если я дышу полной грудью, только когда он держит меня? Заботливо, трепетно, одержимо.

Это обман все. Каждый его поцелуй насквозь пропитан ложью и корыстными выгодами… Я должна помнить об этом, но выбираю забывать, доверчиво прижимаясь к нему снова и снова, позволяя исцелять меня горько-сладкими поцелуями.

Они поранят меня… но позже, не сейчас. Сейчас хорошо, так сладко. Я не могу перед ним устоять. Глупая… Хочу побыть глупой. Мне можно. Если бы я умерла от отвращения в лапах этих ублюдков, я бы ничего этого сейчас не чувствовала. В такие моменты, как никогда, ценишь жизнь, здоровье, и мгновения невесомого, необъяснимого счастья, и абсолютного доверия.

Там, в сердце пустыни, Коулман выглядел так, будто голыми руками порвет глотку каждому, кто будет повинен в падении хоть одного волоска с моей головы. Я не могу не доверять ему, не искать защиты… я так отчаянно хочу любви и ласки, что готова принимать ее дешевую подделку.